Евгений Миронов: "В этой сложной жизни, особенно сейчас, так хочется чего-то очень нежного и теплого"

Двадцать первого февраля в рамках XIX Зимнего международного фестиваля искусств в Сочи состоялась премьера спектакля-концерта "Бедные люди" режиссера Мурата Абулкатинова по раннему роману Федора Достоевского. История любви мелкого чиновника Макара Девушкина к бедной сиротке Вареньке Доброселовой, которых сыграли актеры Евгений Миронов и Юлия Хлынина, вызвала настоящий ажиотаж в Зимнем театре. В качестве музыкального сопровождения была выбрана музыка Петра Ильича Чайковского, прозвучавшая в исполнении камерного ансамбля "Солисты Москвы" под руководством Юрия Башмета.

Накануне премьеры Клео.ру поговорил с актером театра и кино, народным артистом России и художественным руководителем Государственного театра Наций Евгением Мироновым о его новой роли, "нежном" Достоевском и андерграундных спектаклях Москвы. 

– Евгений Витальевич, почему именно это произведение Достоевского вы выбрали для постановки?  

– "Бедные люди" – первое и самое светлое, романтическое произведение русского классика. Это самый "нежный" Достоевский, я считаю. Роман, написанный им в самом начале творческого пути, в 24 года, сделал молодого в автора известным. Сразу стало понятно, что он мастер очень глубоких характеров. И этот его романтизм... как он сумел разглядеть в простых людях какие-то потрясающие качества, и в тот момент это было что-то новое. Признаться, и я в Достоевском открыл для себя то, что раньше, может, и не видел.

– И что, например?  

– Послушайте, в этой сложной жизни, особенно сейчас, так хочется чего-то очень нежного и теплого. И этот сентиментальный роман в письмах полон меланхолии, а еще тем социальной несправедливости и отчаяния: как в этой бедности, безысходности рождаются искренние чувства. Поэтому я вернулся к своему Федору Михайловичу. Роман "Бедные люди" состоит из полусотни писем. Вся страсть моего героя – в его письмах.

– Сегодня, в современных реалиях рассматривая Макара... ведь действительно он бедный и жалкий.

– Ну вот как по-вашему, жалкий человек может писать таким высоким стилем, обращаясь к Вареньке? А письма-то о том, что она сделала из него Человека. Что до нее у него была совершенно другая жизнь и что он, собственно, смирился с тем смешным человеком, про которого вы говорите. С тем, что вокруг его все считают нелепым, смешным, а она его возвысила! Любовь возвысила! И Достоевский как раз говорит об этом высоком чувстве, которое в этом маленьком человеке родилось, а потом и погибло, к сожалению. Именно переписка с любимой пробуждает в Девушкине литературный талант. Он любит, страдает, старомодно называя любимую "матушкой", "маточкой", "ангельчик мой", покупает ей "гераньку" на последние деньги и уходит в загул, когда понимает, что ничем не может ей помочь. До такого отчаяния он доходит, что готов бежать за ее каретой, умереть ради этой любви.

Так что, простите уж меня, это шекспировский персонаж. И с одной стороны у Достоевского сострадание к нему, он вообще такой певец страдальческий, а с другой – можно этим героям позавидовать, что они такое чувство испытали. Такую нежность невероятную друг к другу. И для меня это очень чистая  история. 

– Варенька разве не использовала его? 

– Нет. Для меня – нет. Они друг друга спасали. Просто она сделала свой выбор. Понимала, что так долго продолжаться не может, и сделала выбор в сторону погибели своей. Недаром она с трагической уверенностью все повторяет "кажется, я умру этой осенью".

– Особое место в постановке отведено музыке Петра Ильича Чайковского.

– Когда мы с Юрием Абрамовичем стали работать над этим материалом, то нам показалось, что такое первое романтическое произведение Достоевского требует и такой же музыки. Остановились на Чайковском – с его чувствительностью, мягкостью, сентиментальностью. Соединили все вместе, и вышло потрясающе!

Для меня, честно признаться, поначалу казалось странным такое сочетание "Достоевский – Чайковский". Оказалось – абсолютное попадание. Его музыка поднимает этот роман до совершенно другого масштаба. И я так рад работать с Юлией Хлыниной – это не просто читка, на сцене мы играем этих персонажей. Играем Любовь. 

– Это же далеко не первый ваш проект с Юрием Башметом. Чем вас привлекает такой формат соединения театра и оркестра на одной сцене?

– Я просто влюблен в этот формат. Это возможность "нырнуть" в то, во что у меня, может быть, по жизни не было бы возможности сделать ни в театре, ни в кино. А здесь серьезное дело. Каждый проект – с нуля. Долго готовимся, собираем команду. Каждый проект очень важен, ни одного проходного. Даст бог, будет следующий.

– В вашей творческой биографии есть роль даже самого Достоевского. Над кем еще из русских классиков поработали бы?

– Играть исторического персонажа всегда сложно, потому что это большая ответственность, прежде всего перед этой личностью. Я счастливый артист, с Федором Михайловичем несколько раз соприкасался. И мне всегда была интересна задача: как, под каким другим углом на него посмотреть? Как на трагического автора сложных таких текстов? Нет, не только. Мне хотелось найти и "счастливого Достоевского". И я нашел.

Помню, когда играл Достоевского, очень мучился от того, что играю личную жизнь такого гениального человека. Имею ли я право вообще раскрывать какие-то его интимные подробности? Но потом понял, что все ситуации, все образы, которые были описаны в романах, он вырисовывал из своей собственной жизни. А кроме Достоевского... Вот, недавно сыграли Толстого. В Театре наций Валерий Фокин поставил "Смерть Ивана Ильича" с моей главной ролью.

– Это где вас в гробу выносят? И как вы не побоялись? 

– А чего бояться? Это не самое страшное, я вас уверяю. Это такой режиссерский ход, очень эффектный, круче ничего нет. Спектакль начинается с похорон. На сцену выносят закрытый поначалу гроб, в котором я и лежу. Венки, цветы, родственники в черном… Зритель в шоке, и дальше остается его только "брать тепленьким" и играть финал. А он светлый. У всех есть надежда оказаться все-таки в другом мире.

Мы, кстати, в самое ближайшее время поедем с этим спектаклем на большой международный фестиваль в Колумбию. Когда-то мы уже там бывали с "Борисом Годуновым". Туда вообще нечасто русские коллективы приглашают, и сейчас вот пригласили. Едем.

– Простите за вопрос: а гроб с собой повезете? Или там на месте сколотите? 

– Ну, таких гробов там нет, он же механический (смеется). Он поднимается, опускается, появляется мой двойник. Так что да, с собой!     

– Скажите, а в таком плотном графике вы сами успеваете по театрам ходить? Смотреть спектакли коллег. Может, что посоветуете, где культурно обогатиться?   

– Последний раз я смотрел. Нет, пожалуй, не буду вам это советовать.  Вообще, интересно сейчас развивается андерграундный театр в Москве. Такое количество маленьких локаций, где происходят какие-то чудеса. Вот недавно была премьера у Камы Гинкаса. "Тупейный художник" в театре-пространстве "Внутри" с Ольгой Остроумовой. Я еще не побывал, но, говорят, просто здорово. Это прекрасно, когда есть возможность у больших режиссеров и актеров, которые работают в государственных театрах, пойти "налево" и попробовать себя в новом качестве. В том числе народная артистка Театра имени Моссовета Остроумова пошла в маленький зальчик на 100 мест, и  потрясающе вышло. Как только будет выходной, так с удовольствием схожу.

Да и у меня в "Новом Пространстве" Театра Наций только что вышла премьера спектакля Дмитрия Крестьянкина "День закрытых дверей" – документальный спектакль о подростках, которые находятся в зоне заключения. Играют молодые актеры, которых, когда увидел на сцене, подумал: "Боже мой, какая талантливая молодежь!" Три раза уже посмотрел, так здорово сделано – всем советую.