1.
Только не смотри, не смотри равнодушно! Твои глаза — блестящие,
острые бритвы. Ты кромсаешь мое сердце в фарш и холодно, мельком, стальной
ладьей скользишь по всем пятидесяти моим чувствам. Прочь, прочь, прочь…
Я уже не помню, когда в последний раз мне было так же больно. Я молчалива
и безумна, как океан, замерший на выцветшем полотне акварели.
Любовь часто меняет обличье, но ее всегда можно узнать
по глазам. Умирая, она источает яд. Много грустного прощального яда.
Глаза любви обещают и никогда не лгут, глаза любви понимают,
не понимая. Я ищу их, они ищут меня. И иногда — находят.
Глаза любви.
2. Я знаю ее несколько
лет. В ней, как и во мне, всегда было слишком много электричества. Наша
дружба началась с поздних, отчаянных, громких до хрипоты споров, нетерпений
и обид. Сослуживцы подшучивали, говоря, что я воюю с зеркалом. Я фыркала,
она отворачивалась.
Время упрямо сталкивало недоверчивых и пламенных нас,
заставляло вновь и вновь вглядываться в глаза друг другу. Пелена незнания
развеялась, и мы стали диковатыми, искренними друзьями, со всем накопленным
в вечерних диспутах опытом слабых и сильных мест друг друга. Высоковольтное
женское соперничество иногда все же искрило, обжигая то тебя, то меня,
но оно же делало каждую секунду общения совершенной.
Я любовалась своим отражением в твоих глазах.
3. Мне отчетливо
помнится твой раздавленный рыданиями голос в телефонной трубке. Помню,
как неожиданно она показалась мне очень тяжелой. — Я сейчас приеду…
он избил меня… мне больше некуда…
Я выхватила тебя из кричащей оранжевой ночи, мокрую,
беспомощную, незнакомую. Я закрыла двери, захлопнула форточки, задернула
шторы. Ты сидела на моем кресле, подобрав ноги. Ты надела мой халат, смотрела
мой телевизор.
Я впервые подумала, как страшно, непоправимо, бессовестно
ты похожа на меня.
Даже глаза.
4. Зажмурься, мой
бедный читатель, чтобы не видеть этого!
Мои губы касаются синяка на бледной коже. Они стирают
всю боль, весь страх, все леденящее одиночество этой длинной ночи. Миллиметр
за миллиметром они вылепливают из дрожащего обломка человеческой плоти
светящийся шедевр, волшебную сирену, поющую в хрупкой тишине чуть слышную
прерывистую песнь возрождения. Моя языческая дива, я творю тебя, как птица
пеликан, любовно вскармливаю кровью своего сердца, только лети… лети…
Я не могу отделаться от мысли, что впервые вижу себя
со стороны. Наши взгляды — горящие лазерные мечи — скользят осторожно,
не пересекаясь.
И ты прячешь оружие в ножны.
Ты закрываешь глаза.
5. О наши обманутые
минуты, наши оболганные любовники, чьи ласки мы так старательно стирали
с полотен друг друга!
Мы закрыли глаза на спящий город, на черную дождевую
яму, в которую швырнуло нас утро.
Наша отчаянная и отчаявшаяся нежность.
Скажи мне, что я не права, что хотела тебе зла. Скажи
мне, что эта ночь была преступной. Скажи, пожалуйста, скажи, что так нельзя,
и что не может быть, потому что не может быть никогда. Убеди меня, потому
что я не справлюсь сама.
Только не отводи глаз, Люба….
Чужая
Что пою? Песню пою. Колыбельную. Я ж не виновата, что дед других песен не знает. Как бороться? Какая разница? Засыпает ребенок — и хорошо. В конце концов, это твой отец! Вот и разбирайся! А я ему благодарна! Хоть выйти из дома иногда могу. Конечно, ты лучше знаешь! На! Попробуй! Укачай!… Иди ко мне солнышко! Не плачь, маленький.… Баю-бай, баю-бай.… Эх, дороги-и-и.… Вот и хорошо. Чмок-чмок. Вот и спи, мой мальчик золотой. Спи, родной…