Когда-то я искал няню своему ребёнку. Пришла женщина — заслуженный педагог, тридцать лет в школе, мягкий голос, всё как надо. И грязные ногти.
Я тогда подумал: ну с огорода человек бежал, забыл, бывает. Тридцать лет в школе же. Дальше мы не двинулись — мне в ней решительно ничего не понравилось, кроме этих тридцати лет.
Потом пришла другая — хирургическая медсестра. Ногти безупречные, чистота, выправка. Меня это подкупило сразу. А глаза у неё были такие, знаете, понедельничные. Как у человека, который пятницу с субботой провёл весело, а в воскресенье его не отпустило.
Я тогда на глаза внимания не обратил. А зря. Сначала раз не вышла на работу. Потом два. И я вспомнил эти прекрасные понедельничные глаза.
Это было лет тринадцать назад. С тех пор я твёрдо знаю одну вещь.
Нас читают всегда. И мы читаем всегда
Мы любим думать, что собеседование — это про резюме, про опыт, про «расскажите о вашем последнем проекте». На деле всё решается куда раньше и куда грубее.
Человек ещё рта не открыл, а вы про него уже что-то поняли. Походка, жесты, речь, одежда. Свежесть рубашки. Аккуратность бороды. Маникюр. То, как он сел.
И тут самое неприятное. Ровно то же самое в эту секунду делает он. Считывает вас.
Это и есть главная ловушка собеседования: обе стороны думают, что читают только они. Что напротив сидит объект, который надо разгадать. А напротив сидит такой же читающий человек, и проигрывает тот, кто об этом забыл.
Поэтому давайте по-честному — разберём обе стороны стола сразу. Потому что приём, которым вас вскрывают, и приём, которым вы себя выдаёте, — это, как правило, один и тот же приём.
«А у нас вот как было»
Приходит человек на новое место и какое-то время говорит: «а у нас», «а у нас». Про прошлую работу.
Я это называю ивент-анализом, но суть простая. Человек ещё не здесь. Он ещё там. Не отклеился.
Вспомните свои выходы на новую работу. Сколько недель вы говорили «у нас», имея в виду тех, кого вы уже уволили из своей жизни? Это не преступление. Это просто маркер: адаптация будет идти небыстро.
И вот зеркало.
Если вы тот, кто пришёл на собеседование, и вы пятый раз за разговор сказали «а у нас на прошлом месте всё было организовано иначе» — вы только что сообщили, что мысленно сидите в старом кабинете. Хотите туда вернуться — продолжайте. Хотите сюда — поймайте себя на этом «у нас» и переведите в «на прошлом месте». Мелочь. Но вас слушают именно по таким мелочам.
Ордена Брежнева
Есть фраза, на которую я реагирую мгновенно. «Да я двадцать лет с этим работаю».
Смотрите, в чём фокус. Когда человек просто рассказывает о себе — я смотрю на это спокойно. Двадцать лет так двадцать лет, прекрасно.
Но когда человек начинает со мной не соглашаться и тут же достаёт свой опыт как аргумент — вот это интересно. Потому что самый слабый способ доказать правоту — это потрясти прошлым. «Посмотри, сколько у меня медалей. Сколько я всего прошёл».
Сильный аргумент — другой. Это когда человек берёт свой пятидесятилетний опыт, не упоминая о нём ни разу, и просто объясняет так, что я понимаю. И хлопаю в ладоши: вот это профессионал.
А отсылка к орденам чаще говорит о другом. Что других аргументов нет. И — внимание — что человека, по его ощущению, недооценивают.
И вот здесь я как работодатель напрягаюсь по-настоящему. Потому что брать на ответственный проект человека, который уже заранее считает себя недооценённым, — это закладывать мину. Если он порядочный — будет работать вполнаката, с обидой. Если нет — обида ищет компенсацию, а до компенсации полшага.
Теперь переверните. Вы на собеседовании. Вас спросили, почему вы так считаете. И вы потянулись к орденам: «ну я же двадцать лет…»
Остановитесь. Объясните по сути. Без стажа, без медалей, без «я лучше знаю». Просто покажите мысль так, чтобы напротив поняли. Это и есть момент, когда вам хлопают в ладоши.
Парень с телефоном Vertu
Лет десять назад собеседовал я одного молодого человека на рядовую позицию в отдел персонала. Зарплата по тем временам — тысяч семьдесят.
Он достал карандаш Montblanc. Взмахнул рукой — на руке часы, дорогие, не помню марку, кажется, Rado. Посмотрел на часы. Достал телефон Vertu. Ботинки Zilli, костюм, по-моему, тоже.
Я честно спросил: слушай, а зачем тебе всё это? Он говорит: да устал дома сидеть, у меня всё есть, папа обеспечил, хочу чем-нибудь заняться.
Мне стало понятно: долго он не усидит. Не потому что плохой. А потому что человек, который несёт на себе в десять раз больше, чем зарплата, которую ему предлагают, — это автоматическая зона вопросов. И человек, который привык быть выше всех в комнате, в опен-спейсе с теми, кто такие часы не купит никогда, либо завянет, либо станет источником тихого напряжения.
Его взяли вопреки мне. Через месяц уволили. Обрадовались, что не прошёл испытательный.
А теперь честно, потому что это важно. Дорогие часы сами по себе не приговор. Я собеседовал другого человека, у которого аксессуары были втрое дороже. Но у него была самоирония. Он знал себе цену, при этом легко вставал на одну волну с любым. Такого в начальники я бы не поставил — но в команду он встроился идеально.
Разница не в часах. Разница в том, носит человек статус как доспех или как пиджак, который легко снять.
И если вы идёте на собеседование — задайте себе один вопрос. Что в вашем образе говорит за вас раньше вас? И совпадает ли это с тем, что вы хотите сказать.
Терра инкогнита по имени «работа»
Есть упражнение, которое я обожаю. Прошу человека назвать десять самых ярких воспоминаний жизни. Просто десять. В любом порядке.
И слушаю, чего там нет.
Однажды человек назвал девять воспоминаний. Первая кошка. Лыжи в восемь лет. Первое выступление на сцене. Отец, который учил водить. Первый ребёнок. И — одно тяжёлое воспоминание с работы, на восьмом месте из девяти.
Восемь воспоминаний из жизни — и одно про работу. Притом что за плечами работа на скорой помощи, педагогика, куча переподготовок. Ни одного диплома в списке ярких моментов.
Это не плохо. Это просто карта. Работа для этого человека — терра инкогнита. Место, откуда нечего вспомнить.
То же самое видно вживую, без всяких упражнений. Человек говорит о прошлой работе — и взгляд тускнеет. Заговорил о внуках, о рыбалке, о машине — и засветился.
Я тогда могу спросить прямо: слушай, вот двадцать минут мы говорим, и ты оживаешь только на внуках. А на работе гаснешь. Скажи, как ты тут будешь гореть?
И человек либо честно скажет: да, на том месте я выгорел дотла, а сюда иду оживать. И это нормальный, искренний ответ. Либо начнёт убеждать, что всё прекрасно, — и вот тут уже вопросы.
Вы на собеседовании? Понаблюдайте за собой так же. Где у вас тускнеет голос. Если он тускнеет ровно на той теме, ради которой вы пришли наниматься, — это разговор не с эйчаром. Это разговор с самим собой, и его стоит провести до собеседования, а не во время.
Допрос против свидания
А теперь, кажется, самое главное. И это для тех, кто спрашивает.
На одном из занятий студентка меня спросила: вы же задаёте такие вопросы в лоб. А человек может и соврать. Зачем тогда спрашивать?
Я ответил: атмосфера интервью должна быть как на хорошем свидании. А не как на допросе.
Звучит мягко, но смысл жёсткий. Неискренность считывается. Любой обман — это, по сути, рассинхрон, и его видно. Но видно только в одном случае: если напротив сидит искренний человек.
Закрытость порождает закрытость. Допрос порождает враньё. А искренность — поразительная вещь — порождает искренность.
Я однажды на одном объекте сел рядом с человеком, который располагал к себе так, что после первой же фразы хотелось рассказать ему вообще всё. Я ловил себя на этом и притормаживал: тише, тише, не всё подряд. Не потому что он давил. А потому что с ним было хорошо.
Вот это и есть инструмент. Не прищур следователя. Не пятьдесят каверзных вопросов. А способность создать пространство, в котором человеку самому хочется говорить. Из этого пространства вы за час узнаете больше, чем из любого детектора.
И да — быть искренним сложнее всего, когда человек тебе не нравится. Но это и есть работа. Можно не врать и при этом не вываливать своё мнение. «Как я к вам отношусь — давай вернёмся к этому позже, сейчас о другом». Это честно. Это не допрос.
Нет плохих людей. Есть люди не на своём месте
И последнее, ради чего всё это.
Нас приучили думать категориями «подходит — не подходит», «хороший кандидат — плохой». Как в детстве: нравится — не нравится. Но взрослый разговор устроен сложнее.
Нет плохого темперамента. Нет плохого характера. Шизоид, которого вы посадите вести корпоратив, будет стоять как голый и мучить зал. Тот же шизоид в тихом кабинете с данными и датчиками — счастливейший человек, который наконец-то один. Истероид на этом тихом месте через неделю принесёт кота, включит радио и выгорит от тоски. А на сцене он — праздник.
Вспомните любую районную поликлинику, где сидит уставшая тётя и встречает вас так, что хочется развернуться. И вспомните кассира в хорошем магазине, который вам улыбается и всё складывает в пакетик. Дело не в том, что один человек плохой, а другой хороший. Дело в том, что один сидит не на своём месте, а другой — на своём.
Вот зачем нужно это умение читать. Не чтобы поймать, унизить, отсеять. А чтобы понять, где человек засияет, а где сгорит.
И если вы сегодня по одну сторону стола проводите собеседование — помните, что напротив живой человек, которого вы можете поставить туда, где он расцветёт. А если вы по другую — помните, что вас читают ровно так же, как читаете вы. И самое сильное, что вы можете сделать, — перестать казаться кем-то и спокойно показать, кто вы есть.
Потому что за столом, если честно, нет охотника и жертвы.
Есть два человека, которые друг друга разглядывают.
И выигрывает не тот, кто хитрее. А тот, кто первым это понял.
