…Надо признаться, что было два европейских города, в которые мне ехать совсем не хотелось: Париж (который, кстати, "оправдал" мои ожидания) и Лондон. Разумных причин тому не было: не хотелось — и все тут!

Пусть друзья всегда возвращались в полном восторге, пусть сестра Ленка вот уже 4 года там живет, пусть — в Лондон мне все равно не "ехалось"…

А захотелось туда после того, как я встретила на факультете Спайкера — того самого Сергея Сакина, что почти что стал "Последним героем". Спайкер доложился: "Вот, мол, выиграли с Собаккой премию "Дебют" в номинации "Большая проза".
— А о чем писал-то свою большую прозу? — спрашиваю.
— Да о том, как мы с Собаккой в Лондон ездили…
— Лондон, — протянула я…
— "Больше Бена", — кивнул Спайкер.
Повесть "Больше Бена" я проглотила меньше, чем за полтора часа. "Хм, — задумалась я, — а что, если…?" А тут еще любимый писатель — Погарский — подлил масла в огонь: "Лондон, магнолии, английские пабы, берешь пинту пива за фунт и пишешь стихи на бирдекелях…." и подсунул книжку с лондонскими мемуарами… "Great Britain calling!" — решила я. Ленка училась в Лондоне последний год. Нельзя было терять ни минуты! "Коккис! — строчила я на следующий день — Высылай приглашение!" Коккис (это у нас с сестрой c детства общая кликуха на двоих) была крайне оперативна, и уже через неделю полугодовая виза в United Kingdom украшала мой паспорт.

Коккис встретила меня в аэропорту Хитроу, усадила на красненький двухэтажный автобус и повезла в ставшие уже родными для нее лондонские пенаты.

В Москве вяло таял снег, а Лондон благоухал желтыми нарциссами. Проезжали поля футбольные (было воскресенье, и все мужское население Лондона высыпало на поле играть в футбол). Прогуливались пешком или трусили верхом на лошадях полисмены в касках, пролетали мимо черные кэбы (такси)…

В общем, колорит Лондона чувствовался с самого начала и определенно нравился. Устав от таких похожих друг на друга лиц европейских стран, я радовалась тому, что лодонский лик разительно от них отличался.

Бросаю сумки в уютной квартирке, которую Ленка снимает с гречанкой Александрой и финкой Майю. Квартирка находится на втором этаже пятиэтажного дома в трех минутах от Гайд-парка. Девчонкам вручаю russian souvenirs, а Ленке зеленые серьги-кольца. "Знаю, где их оценят", — мгновенно реагирует сестра, надевает их и тащит меня на Портабеллу — блошиный рынок в районе Ноттинг Хилл. Те, кто смотрел одноименный фильм, знают, о чем идет речь. Гуляя по Ноттинг Хилл, так и ждешь, что откуда-нибудь вынырнет Джулия Робертс или Хью Грант. Что здесь только не продается! Эдакий гигантский секонд-хэнд. Народ в этом районе очень экзотический: такое на себя цепляют — с ума сойти можно. Вот негры с дредами до пола, концы которых, чтобы те не волочились по земле, прячут в карман. А вот молодые люди, которых я сначала приняла за геев — оказалось же, что это просто кибер-панки. Они слушают Мэрлин Мэнсона, красят глаза, губы и ногти в черный цвет, носят длинные волосы, кожаные плащи и сапоги на огромной платформе. А главное в Лондоне всем плевать на твой внешний вид, никто не пялится, не шушукается и не показывает пальцем. "Знаешь, в каком виде я однажды за кофе выходила? На пижаму пуховик напялила, на босу ноги тапки — и хоть бы кто внимание обратил", — уже ничему не удивляется Ленка.

"Давай шекспировский театр "Глобус" посмотрим? Его полностью восстановили", — предлагает Коккис. Приводят нас в театр, расположенный на набережной Тэмзы, сажают на деревянные скамьи и спрашивают:
— Что вы видите?
— Театр круглый — отвечает народ.
— Exactly!!! Что еще?
— Театр на открытом воздухе!
Сфотографироваться на сцене не разрешили — говорят, у артистов примета плохая. Они ноги после этого ломают. В общем, получили "колоссальное удовольствие" всего за 6,5 фунтов (примерно 10 баксов).

Идем дальше по набережной. Усаживаемся на скамейку с табличкой "Каждому нужно место, чтобы подумать". Как некогда спел Цой в своей "Восьмикласснице": "Многозначительно молчим, и дальше мы идем гулять…".

Прямо под London's Eye — недавно водруженное колесо обозрения — встречается мне Мурат Насыров. Видимо, мальчик больше не хочет в Тамбов, а хочет в Лондон, "чики-чики-та". Благо, в отличие от Тамбова, в Лондон самолеты летают каждый день.

Дальше по ходу течения Тэмзы — океанариум. На первом этаже — выставка Сальвадора Дали. Но на этом сюр в духе Дали только начинается — по экспозиции прогуливается одноглазый молодой человек. Причем, даже намека на второй глаз нет: ни шрама, ни чего — пустая глазница, затянутая кожей. Жутко. "Бежим в подвал!" — командую я. Там заканчивается сюрный Дали и начинается брутальный Пикассо.

"К Тюссо я с тобой не пойду! Была уже там, да мне и поработать надо", — отпускает меня на все четыре стороны Ленка, которая учится в в Лондоне на график-дизайнера и подрабатывает в магазине "Кристиан де Лакруа". Иду одна. Музей Мадам Тюссо впечатления не производит. Особенно не удались последователям дела старушки-"воскоманки" наши с вами соотечественники. Тем не менее: "Mama! Lenin!" — в диком восторге кричит какая-то черноволосая девчушка. Смериваю вождя оценивающим взглядом: не похож.

Рядом, в паре кварталов от Тюссо, на Бейкер-Стрит, находится Музей Шерлока Холмса. Карточку с координатами музея получаю от самого Шерлока, мирно прогуливающегося по улице в клетчатом пальто и попыхивающего трубкой. Здесь мне нравится гораздо больше. Примеряю кепку знаменитого детектива, сажусь в уютное кресло у камина и подношу к глазам лупу — замечаю тысячи отпечатков пальцев. Интересно, сколько человек в мире прочитало и читает в данный момент бессмертное творение Конан-Дойля? Кстати, в штате музея работает специальный человек, который отвечает на письма со всего мира, адресованные Шерлоку Холмсу.

От музея рукой подать до Риджентс-парка — в нем, окруженном домами эпохи Регентства, можно часами бродить по туманным аллеям, забрести в театр под открытым небом, где некогда выступала сама Скарлетт О'Хара — Вивиен Ли.

Вспомнилось из "Унесенных ветром": "Не трать время зря, это материал, из которого сделана жизнь"? Я и не трачу: гуляю по пустынному парку и наслаждаюсь природой и своим одиночеством. Удивительная вещь — в Лондоне одиночество не ощущается. Вернее, ощущается, но от него не страдаешь. Оно — как неотъемлемая часть города и тебя в нем. В Лондоне нравится быть одиноким.

В выходные дни лондонские парки преображаются — тишина уступает место гаму и возне. В Гайд-парке на газонах лежит снег птичьего пуха, шумят в отведенном для них уголке ораторы, туристы толпятся у входа в Кенсингтонский дворец, чтобы поглядеть экспозицию платьев принцессы Дианы, и молодая пара пара выгуливает кролика на поводке.

Вечер проводим в лондонском пабе. Народу много — англичане зависают в пабах с утра до вечера. Тут всегда многолюдно. Если не хватило сидячих мест, народ просто курсирует по всему бару. Пробую сидр. Определенно вещь. Гораздо приятнее пива, а уносит от него мгновенно. Здесь же можно попробовать типичное английское блюдо: fish and chips (рыба в кляре и картошка фри). К рыбе подается маленькая тарелочка с гороховым пюре.

Возвращаемся домой. Уговариваю Майю — профессионального стилиста (которая в Лондоне подрабатывает именно этим, а также пишет диссертацию о моде) сделать мне стильный макияж. Майю долго на меня смотрит и принимает решение: "Будешь у нас кинозвездой 20-х !". После потраченных на меня двух с половиной часов я не узнаю себя в зеркале. Вера Холодная — да, но не я — это точно. Мои брови заклеены, вместо них — нарисованы новые, темно-вишневые губы — бантиком, жеманный жест плечом… "Улыбочку!" — командует Майю и наводит на меня старинный фотоаппарат, купленный на уже небезызвестном читателю рынке Портабелла. Надеваю черное шифоновое платье, обвиваю шею пушистым красным боа и по пояс высовываюсь в окно. Люди, бродящие внизу, замечают меня — но их взгляды, не останавливаясь, скользят дальше: накрашенная в соответствии с модой 20-х годов девушка в вечернем платье не тревожит их воображения…

…Лондон и не думает ложиться спать. Полифония голосов, запахов и движений, как колпаком, накрывает меня. Я забираюсь с ногами на подоконник и, созерцая громаду ночного города, силюсь понять, каким таким дивным образом контрасты Лондона, соединяясь, образуют единое целое — одинокое, пастельное, словно писаное легкими дышащими мазками Клода Моне, и остающееся в памяти навсегда…