Я
чувствовала себе взрослой: заканчивала институт
и проходила творческую практику на одной киностудии. К моим двадцати с
хвостиком я уже поняла, что степень интересности человека от его возраста
не зависит, что среди моих сверстников полно интригующе-увлекательных
мужчин, готовых дать сто очков вперед любому стареющему Донжуану. Но на
студии я незнамо — негаданно попала под обаяние взрослого возраста, опыта
и, конечно, «известности».

Cначала я влюблялась во всех подряд, будучи не в состоянии
удержаться от чувств к людям, которых я с детства привыкла видеть
на экране, и чувства к ним тоже были сродни детской привычке. Но потом
я полюбила всерьез и по-настоящему человека, которого сначала возненавидела.

Его звали Олег. Ему было уже под 50, но в этой среде
не принято было использовать отчества, и я, в свои 23, тоже звала его
просто Олегом. Он был режиссер, сам иногда игравший в своих фильмах. Не
очень-то популярный у масс, что называется «широко известен в узких кругах».
Но в нем была бездна харизмы, замешанной на хамстве, цинизме и большом
опыте в вопросах водки и женщин. Он меня явно стал охмурять с первого
дня знакомства, причем, не трогательно ухаживая, а в постоянных попытках
смутить, раздразнить и прочее.

Однажды он пришел в студию и заявил: «Я стих сочинил
гениальный, специально для Женьки, но слушайте все: «Хочу я Евгению, аж
до офигения»…

Все заржали, а я разозлилась и выпалила что-то типа:
сам дурак! Так и пошло, Олег по-дурацки шутил, все время меня задевая
и поддразнивая, я огрызалась и тихо ненавидела. А один раз, когда Олег
пытался при всех всучить мне денег,
чтобы я «не шлялась общественным транспортом, а ездила, как человек, на
тачках», я посчитала себя настолько оскорбленной, что не выдержала и разревелась.
Все вокруг меня стали суетиться и успокаивать, но Олег всех разогнал,
вытер мне слезы, отвел к своей машине, молча отвез до дома (я еще тогда
удивилась — откуда он знает мой адрес). Когда я также молча открыла дверцу
машины, он взял меня за руку и сказал: «Извини меня, девочка, я так выеживаюсь,
потому что боюсь, что со мной это всерьез, я боюсь в тебя влюбиться…»

С тех пор в наших отношениях что-то
переменилось. Олег стал обращаться со мной очень осторожно, перестал
хамить и цинично шутить, ждал меня, чтобы отвезти домой. И было в этих
поездках что-то странное, мы молчали всю дорогу, но иногда на светофоре
он смотрел на меня долгим взглядом, и во мне все переворачивалось, и я
хотела крикнуть: отвези меня к себе! Но я молчала, и он вез меня к моему
дому.

Позже Олег вдруг посредине пути, не глядя на меня сказал:
«Поехали ко мне!», — я растерялась и сказала: «Нет! Никогда в жизни!»,
— причем даже не сказала, а выпалила на одном дыхании. Олег замолчал,
мы доехали снова до моего подъезда. Машина затормозила, но я не спешила
из нее выходить. Мы просидели молча несколько минут, а потом поехали к
нему…

В этом романе было много приятностей. Я чувствовала себя
маленькой избалованной девочкой, мне не разрешалось даже заваривать чай.
Несколько недель нашего романа я прожила в атмосфере «повышенной комфортности».
Со мной возились, меня баюкали, мне умилялись. Но были и минусы…

Я безумно стеснялась этих отношений, готова была просто
убить Олега при любом кажущемся намеке на их афиширование, а ему, ему,
конечно, хотелось хвастаться молоденькой девочкой, и когда мы встречались
на студии, он пытался предъявить на меня права. Спустя некоторое время
я поняла, что в глазах Олега мой возраст имеет особую прелесть, считая
себя достаточно молодым и полным сил мужчиной, Олег нуждался во
внешних подтверждениях этих качеств. Одним из атрибутов его «не проходящей
молодости» и являлся роман со мной — юной и неопытной. Это был первый
минус наших отношений, остальные появились позже.

Олег слишком часто отводил мне роль благодарной аудитории,
делился своими замыслами, жаловался на конкурентов, уверял, что его творческие
неудачи — продукт деятельности бездарных завистников, мне при этом полагалось
кивать и поддакивать. Если же я была с ним не согласна, и пыталась возразить,
что тот или иной режиссер — гений, взгляд Олега мутнел и останавливался,
он заявлял, что я слишком молода, чтобы в этом разбираться, что я должна
его слушаться. Ему хотелось, чтобы я была такой мягкой «пластилиновой
глиной», из которой он может лепить, а может ваять, его совершенно не
интересовала мое мнение на тот или иной счет. Если я вдруг ляпала что-либо
не лишенное смысла, он всегда ехидно спрашивал: «У кого сперла мысль?»
Это все было шутливо и безобидно.

Но однажды я поняла, что Олег — просто-напросто бахвалистый
неудачник, а я для него — чуть ли не единственный шанс, чтобы себя самого
убедить, что он — взрослый, умный, авторитетный. Понимание пришло потом,
а тогда я была настолько влюблена не в режиссера-актера-гения, а в стареющего
мужчину со всеми его достатками и недостоинствами, что на многое закрывала
глаза и пыталась соответствовать тому образу, который он из меня пытался
ваять.

Роман закончился очень быстро. Все вспыхнуло и тут же
погасло. Как только я перестала быть строптивой девчонкой, начала проводить
вечера дома в ожидании его звонка, забросила своих институтских друзей,
чтобы всегда быть свободной в момент, когда Олег захочет меня позвать…

Как только Олег осознал эти перемены и почувствовал,
что я всегда под рукой, все! — ему это наскучило. И я до сих пор с ужасом
вспоминаю нашу последнюю сцену, как я рыдала
у него на плече, а он меня в последний раз утешал и приговаривал: «Ну,
ничего, девочка, у тебя еще впереди, что так из-за старого дурака расстраиваться?»

А вспоминаю с ужасом, потому что когда я от этого отошла
и «вылечилась» я и правда не поняла — что я так из-за старого дурака расстраивалась?