I feel the sorrow,
Oh I feel the dreams,
Everything is clear in my heart.
I feel the life,
Oh I feel the love.
Everything is clear in our world.
John Lennon

Помню впечатления, когда я впервые, лет в четырнадцать, читала «Ромео и Джульетту». В руках — шекспировский томик. Вокруг — лес, ветер, птицы. Летом на даче, в глуши Подмосковья, я читала историю любви юноши и девушки из двух враждующих родов старинной Вероны: итальянского городка, в котором мне никогда не приводилось бывать. Сижу с книгой у окна, и в какие-то моменты взгляд соскальзывает со строк на кучевые облака, дрожащую крону деревьев по горизонту. Какая-то благостная тишина, пока в воздухе, откуда-то издалека, не раздается резкий звук «болгарки». Взгляд возвращается к запыленным страницам. Ромео, стоя у балкона Джульетты, чересчур театрально восклицает:

…Джульетта, ты, как день!
Стань у окна, убей луну соседством;
Она и так от зависти больна,
Что ты ее затмила белизною.

Захлопнув книгу, я шла гулять. Тогда я воспринимала эту пьесу Шекспира как сладкую сказку, пускай и с горестным концом: не могла проникнуться к заглавным героям-ровесникам. Но годы идут, и я уже совсем не подросток, так что в Театр Вахтангова шла с готовностью к переосмыслению. И, конечно, с уверенностью, что мне откроют произведение с новой стороны: такое уже было, например, с гоголевской «Ночью перед Рождеством», которую поставил на Симоновской сцене режиссер Олег Долин. В его же интерпретации представлена извечная шекспировская история.

Если разбудить человека посреди ночи, то он, уверена, без запинки перескажет сюжет пьесы, без которой не было бы ни романа «Мастер и Маргарита», ни фильма «Титаник», ни вообще массовой культуры, где есть только Он и Она, а все остальное не имеет значения. Монтекки и Капулетти враждуют, Ромео и Джульетта влюбляются, но их любовь не способна привести к примирению двух семей. Друг погибает от руки двоюродного брата Джульетты; Ромео, несмотря на безграничную любовь к ней, мстит за друга и только подливает масла в огонь. Джульетту собираются выдать за другого, и для выхода из ситуации она решает сымитировать смерть. Дальше механизм трагедии уже невозможно остановить, но у Долина важен не столько сам роковой сюжет, сколько ощущения, которые в нем заложены.

Несомненное достижение спектакля — то, какими художественными образами Долин рассказывает эту историю. В зияющей пустоте сцены детали особенно метко подсвечивают заложенные в ней смыслы. Сухое, старое дерево соседствует здесь с зелеными ростками в келье монаха-знахаря Лоренцо (Юрий Красков). По углам — арматура монументальных сооружений, которым только суждено быть воздвигнутыми, а может, и рассыпаться в прах, совсем как старинным кланам, из-за своей непримиримости оставшимся без потомства. Все балансирует на грани жизни и смерти. В сцене бала-маскарада в доме Капулетти есть даже персонаж с черепом вместо головы, одним своим видом предвосхищающий грядущее, тогда как остальные гости наряжены в головы коней, мышей, — изящный в своей сумасбродности отголосок средневекового жанра комедии дель арте, в котором ранее работал Долин («Женщина-змея», Театр на Бронной).

Именно на таком иносказательном фоне разворачивается легенда о любви двух подростков, которым приходится стать взрослыми быстрее, чем идет обычное течение времени. Они и живут будто бы в своем темпе, начиная со сцены бала, где впервые встретились и влюбились. Ромео (Григорий Здоров) и Джульетта (Полина Рафеева) не могут оторвать взгляда друг от друга и застывают в слоу-мо; тем временем все пространство заполняет суетливая беготня четы Капулетти (Олег Лопухов, Мария Шастина), которые торопят сватовство дочери, гостей бала и жениха — графа Париса (Владимир Симонов-мл.). Парису, в свою очередь, не особо-то и важно, что нести в руке, с формальной торжественностью вытянутой вперед: букет или бутылку шампанского. В сцене тайного венчания мимо возлюбленных пробегают женщины с красными шалями: вроде бы и дурное предзнаменование, но при этом струящаяся ткань завораживает красотой. На этом пересечении смыслов и обнажается хрупкость, мимолетность происходящего.

Пьеса «Ромео и Джульетта» впервые была поставлена на Вахтанговской сцене в 1956 году Иосифом Рапопортом, и театр вернулся к этому материалу спустя 70 лет, раскрыв его в повествовании о человеческом духе, который, со слов режиссера, «ведет неравный бой с “миром безобразия и зла”», где все до единого оказываются невольными жертвами трагедии случая. При этом постановку невозможно упрекнуть в отсутствии новой интонации. Особенно ярко раскрывается этот момент в отношении излюбленного долинского приема, когда в классическое произведение вписывается нетипичное музыкальное сопровождение. В спектакле «Ночь перед Рождеством» в мир малоросского хутора врывается мелодия Last Christmas группы Wham!, а в сказочное пространство постановки «Женщина-змея» — томный голос Барри Уайта, исполняющего хит Never, Never Gonna Give Ya Up. Если сравнивать «Ромео и Джульетту» с этими работами Олега Долина, то можно заметить, что музыка здесь подобрана довольно осторожно и напрочь лишена комического эффекта: тишину заполняют драматичная скрипка, чувственный саксофон — и протянутая сквозь весь спектакль нежная песня Oh My Love Джона Леннона, в которой ноты говорят не меньше, чем слова. Прием используется здесь более зрело: британская музыка 20-го века, так еще и в лице битла с красивой историей любви и трагической судьбой, соединилась с британской драматургией века 16-го, и две совершенно разные эпохи в одном спектакле только лишь усиливают идею того, что такая любовь, какая была у Ромео и Джульетты, существует вне времени. Значим этот прием и тем, что Долин вступает в открытый диалог с режиссером Муратом Абулкатиновым, еще одним заметным действующим лицом в театральном мире, в чьем «Гамлете» на сцене Театра на Таганке в финале звучит ленноновский манифест Imagine с того же сольного альбома, что и Oh My Love. У Долина песня — не только и не столько финальный аккорд, сколько источник хрустальной чистоты, где любовь и печаль являются двумя сторонами одной медали.

Цепко держась за прутья арматуры, высоко над сценой, Ромео целует руку Джульетте. Джульетта опирается на арматуру в кроссовках. И хочется, чтобы они жили вечно в этом застывшем времени, где нет конкретного века и известного исхода.

Спектакль идет 2 часа 50 минут с одним антрактом, возрастное ограничение — 16+.