Пять минут пешком от Театральной площади, чуть больше – от выхода станции метро «Охотный ряд» – и мы на Большой Дмитровке, у торца дома под номером 16. Со стены на нас смотрит портрет российской примы Майи Михайловны Плисецкой. Вернее, даже не смотрит, ведь балерина запечатлена в профиль, летящей в прыжковом па. Зрителю же сложно оторвать глаз от граффити: точно переданные черты лица Плисецкой и ее неповторимая грация действуют как гипноз. Радужный, волнистый фон, обрамляющий черно-белую фигуру балерины, передает душевный подъем, который обещает поклонникам мир балета. В шаговой доступности Большой театр…
Граффити-портрет создал художник из Сан-Паулу Эдуардо Кобра, прославившийся своими красочными работами по всему миру. Кобра путешествует по городам и странам в поисках вдохновения и подходящего фасада для создания фрески. Муралы стрит-художника потрясают размером, живостью и точностью исполнения: в особенности, когда речь идет о портретах известных личностей. В уличной «коллекции» Кобры уже отметились образы Матери Терезы, Альберта Эйнштейна, Дэвида Боуи, Жана-Мишеля Баския и Энди Уорхола – перечислять можно еще долго. За свободолюбивое творчество автору не раз приходилось платить (в прямом и переносном смысле), ведь нанесение граффити в общественном пространстве нередко вступает в конфликт с местным законодательством. Однако Кобру это не остановило.
Граффити-портрет Плисецкой появился из баллончиков бразильского художника в 2013 году в рамках московского фестиваля уличного искусства MOST. На изображении балерина исполняет партию Одетты в балете «Лебединое озеро»: для передачи образа Эдуардо Кобра опирался на архивные фотографии 1960-х годов. Майя Михайловна успела увидеть работу и даже оценила ее по достоинству. В 2015 году, когда прима ушла из
жизни, власти столицы облагородили в ее честь небольшой сквер – с видом на памятную фреску. В начале
2020 года прошел слух о том, что граффити на Большой Дмитровке собираются
закрасить: к счастью, он не подтвердился.
P.S.
Полюбовавшись граффити-портретом
балерины, дань уважения великой танцовщице можно принести в ее музее-квартире.
В доме на Тверской, 25/9, Майя Плисецкая прожила со своим мужем Родионом
Щедриным без малого тридцать лет. Сотрудники Бахрушинского музея постарались
сохранить первоначальный облик и атмосферу квартиры, включая наряды балерины от
кутюрье, литографии авангардистов на стенах, со вкусом обставленную спальню и
совсем непритязательную кухню. В музей можно попасть в составе экскурсии.
Открывая искусство душевнобольных: музей «Гараж» представляет перевод книги Джона Макгрегора
В конце сентября издательская программа музея «Гараж» презентует перевод книги канадского историка искусства Джона Макгрегора.
автор Юлия Крышевич
342
Книга называется «Открытие искусства душевнобольных» (на англ. The Discovery of the Art of the Insane). Труд вырос из докторской диссертации автора и стал одним из первых исследований в области творчества «безумцев». Макгрегор изучал рисунки пациентов психолечебниц, работая на стыке искусствознания и психоанализа.
За рубежом книга Макгрегора увидела свет в далеком 1989 году, с тех пор она была переведена на три европейских языка, а также на японский. Факт выхода книги на российский рынок – настоящая удача, ведь изначально писатель не планировал переводить свое детище на русский язык. Команда музея «Гараж» посвятила работе над изданием более двух лет.
Фрагмент книги «Открытие искусства душевнобольных» Джона Макгрегора. Предоставлено пресс-службой музея «Гараж»
Структура книги состоит из 16 глав: в первых двух Макгрегор знакомит читателя с ролью творца в меняющихся жизненных обстоятельствах – теряющий рассудок живописец в противостоянии с лечащей его системой, а также с самим собой. Затем автор переходит к конкретным фигурам, таким как художники Адольф Вельфли, Джонатан Мартин, Уильям Нойес, критик искусства душевнобольных Марсель Режа, психиатр и коллекционер Ханс Принцхорн и другие. Не обходит вниманием писатель и художественные направления, связанные с состоянием безумия: экспрессионизм, ар-брют, сюрреализм – на протяжении веков искусство отражало и впитывало настроения не только отдельных людей, но и времени, наполняющих его событий, страхов и надежд. Книга изобилует иллюстрациями, права на включение которых любезно предоставили известные арт-институции.
Клео.ру поговорил с научным редактором издания, Ксенией Квашниной о новинке, актуальности темы, «русском Принцхорне» и триумфе иррационального в искусстве.
Ксения Квашнина, искусствовед, аспирантка Государственного института искусствознания. Из личного архива
– Книга Джона Макгрегора была издана на английском в конце 1980-х. В чем актуальность разговора об искусстве душевнобольных сегодня?
– Мне кажется, здесь важно разделять актуальность самой книги и актуальность темы, которой она посвящена. Когда The Discovery of the Art of the Insane вышла в 1989 году, издательство представляло ее как первое систематическое историческое исследование искусства душевнобольных. Но Макгрегора больше интересовала история открытия «безумных» рисунков обществом: как произведения, которые долгое время игнорировали, уничтожали или рассматривали исключительно как симптомы заболевания, постепенно стали восприниматься как самостоятельные визуальные высказывания. Именно влияние творчества больных с психиатрическим опытом на профессиональное искусство, прежде всего на экспрессионизм и сюрреализм, остается одной из важнейших линий книги.
Фрагмент книги «Открытие искусства душевнобольных» Джона Макгрегора. Предоставлено пресс-службой музея «Гараж»
Несмотря на то, что работа Джона Макгрегора вышла в 1989 году, она не устарела. Изменилась оптика ее чтения. Книга «Открытие искусства душевнобольных» необходима для понимания того, как вообще возникла наша способность видеть искусство там, где прежде видели исключительно патологию. Именно эту сложную историю превращения медицинского документа в эстетический объект Макгрегор реконструирует на протяжении всей книги.
– Упоминает ли Макгрегор в своей работе искусство русских художников? Какие моменты в книге, на ваш взгляд, могут показаться узнаваемыми или просто особенно заслуживающими внимания у русскоязычного читателя?
– В структуре книги последовательно рассматриваются Великобритания, Франция, Италия, Германия, Швейцария, затем экспрессионизм, сюрреализм, психоанализ и Жан Дюбюффе. Отдельной главы о России или отечественной психиатрической и художественной традиции нет. Однако доктор Макгрегор упоминает русского психиатра Павла Ивановича Карпова, который коллекционировал работы душевнобольных.
Отсутствие материалов о России особенно интересно, потому что позволяет исследователю обнаружить удивительно близкие процессы и провести важные параллели. Не зря Павла Карпова называют «русским Принцхорном».
– Согласитесь ли вы с точкой зрения автора о том, что в последнее время в искусстве иррациональное возобладало над рациональным, был наконец найден баланс между архаическим и традиционно приемлемым? Можем ли мы здесь говорить об обретении зрелости (психической и художественной) участников процесса?
– Я бы согласилась с доктором Макгрегором лишь отчасти. В искусстве XX века действительно резко расширилась область допустимого: авангард, сюрреализм обращались к бессознательному, автоматизму, детскому рисунку и творчеству душевнобольных. Но говорить о победе иррационального над рациональным или об окончательно найденном балансе, на мой взгляд, слишком категорично.
Фрагмент книги «Открытие искусства душевнобольных» Джона Макгрегора. Предоставлено пресс-службой музея «Гараж»
Не стала бы я заявлять и о «психической зрелости» участников процесса: художественное произведение не позволяет судить о психическом здоровье или зрелости автора. О художественной зрелости можно говорить только применительно к конкретному художнику и развитию его собственного языка.
Если здесь и уместно понятие зрелости, то скорее в отношении культуры восприятия: мы постепенно научились видеть в таких произведениях не симптом и не курьез, а самостоятельное художественное высказывание, не сводя автора к его диагнозу.
