—
Огонь!.. Батарея!! Пали!!!

Мне три года. Мы с двоюродной Иркой по очереди сигаем с подоконника на
пол. Нам так нравится. Только очень трудно забираться потом после прыжка
на эту верхотуру — подоконник. Ирка заботливо тянет меня, пухлую и неповоротливую,
за руки. Да, ноги слишком коротки, и потому никак не получается наступить
«сюда, а потом сюда», как говорит Ирка. Она-то уже «большая», и руки-ноги
у нее уже худые, длинные и цепкие, во всяком случае, мне так кажется.
И грохоту от нее больше.

— Огонь!.. Батарея!! Пали!!!

Что такое огонь — я знаю, это оранжевое и немножко страшное.
Батарея — это… Да вот же она, железная, гулкая и твердая, под подоконником,
на нее больно наступать коленками. А «пали» — с этим сложнее. Пали-пали-пали…
не знаю. Неважно. Наверное, для того, чтобы можно было прыгнуть. Причем
«огонь» говорят шепотом, «батарея» — простым голосом, а несусветное «пали»
непременно надо орать как можно громче. Выходит, «пали» — тоже что-то
страшное. Не для нас. Для соседей.

— Ты хочешь сикать? — Ирка часто задает этот вопрос.
А я изумленно гляжу на нее, ведь она же «большая»!

Эта «большая» надела черную шубку ногами в рукава и
разгуливает по квартире, подхватив подол. Только самое интересное случилось
после, когда Ирка, повозившись немного, сначала притихла, потом запыхтела
сердито и в конце концов объявила басом: «Я не могу ее снять».

— Вот и будешь теперь так ходить всю жизнь, — сказала
тетя Фая.

— Ну, сними-и-ите, ну, сними-и-ите, — канючила Ирка,
дрыгая ногами.

А взрослые помирали со смеху. К «взрослым» относилась
и двоюродная Татьяна. Именно так: Татьяна, а не Таня, Танечка или Танюша.
Она высокая (для нас!), худенькая, черноглазая и молчаливая. И совсем
не умеет есть макароны. Берет вилкой… Не так! Надо поймать макаронину
двумя пальцами в тарелке, засунуть ее кончик в рот, а потом со свистом
втянуть, чтобы жирные брызги полетели в разные стороны!

Взрослые осуждающе качают головами.
Так долго и так непримиримо, что хочется покивать им в ответ. Но нельзя.
Обидятся. Поэтому придется тоже взяться за вилку…

— Ила, умей в виду, — и пухлым указательным пальчиком
болтаю в воздухе, совсем как тетя Фая, когда отправляла нас гулять. Короткие
ноги снова подводят. Голенастые и легкие Иркины подружки носятся по забетоненному
двору. Как горные козы по уступам скал. А я не успеваю за ними. Поэтому
приходится девчонкам замереть на лету. Будто в кинокадре, чтобы я могла
допрыгать, добежать…

… Рыбка. Настоящая живая рыбка. Чуть больше моей ладошки.
Рыбка с грустными глазами и стеклянистой чешуей. Ее поймали для меня на
речке и посадили в неуклюжую железяку с водой. Рыбка вся трепещет, щекочет
хвостиком мои пальцы. Я не успеваю ее схватить. Рыбку отпускают на волю.
Мне ее жаль — там, в речке, большие круглые камни и слишком много воды.

… Рак. Черно-коричневый, шевелящийся, какой-то хрустящий,
с усами, лапами и клешнями. Мне совсем не страшно, потому что его очень
осторожно держит Ирка. И уже если она не боится, мне тем более стыдно.
Ирка переворачивает его на спину, тычет пальцем в розовое брюшко и говорит:
«Отсюда он сикает…» Удивлению нет предела.

… Синие голуби со свистящими крыльями кажутся большими
мутными комками под крышей старой деревянной голубятни. Начинается гроза,
приглушенно и зловеще шумит высокий темный лес снаружи. Ветер дует во
все щели, шевеля волосы на голове. А мы стоим, запрокинув головы, считая
голубей, чтобы «доложить» деду, все ли прилетели домой. И что-то ноет
у меня под ребрами, рвется вверх, с ветром, через щели старой голубятни.
Неужели душа?

… Стрекозы, огромные,
сказочные, с хрустальными звенящими крыльями кружатся над теплой прозрачной
водой. Сквозь солнечную рябь на дне видны круглые камни — зеленые, красные,
голубые, в крапинку. Я, ослепленная блеском солнца, неба, воды, шлепаю
к крохотному заливчику, поднимая тучу брызг и пугаю изумрудных лягушат.
В заливчике вода зеленовата и горяча, как суп. А на самой ее поверхности,
на лодочках-листочках, темно-зеленых, гладких и упругих, плавают царственные
кувшинки — белые короны. И я стою по пояс в кувшинках, протягивая ладошки
стрекозам, которые пикируют возле самого лица, сверкая крыльями, дразня…
Кажется, это уже сон…

Все может оказаться сном: белые гольфы с помпошками,
танцы под радио на дневной и пустой танцплощадке, визг встречных электричек,
чемоданы, которые пришлось ловить на ходу. Страшная, летящая черная полоса
между перроном и вагоном, пеньки и тропки в летнем лесу, грибы маслята
посреди поляны с ласковой травкой.

Сегодня на моем подоконнике слишком мало места для одного
лета из моего детства. Здесь поселились пустые молочные бутылки, два глиняных
горшка с алоэ, утюг и кастрюля с мукой. Совсем
некуда деться.

Елена ПУТАЛОВА