Артистка Вера Майорова, более полувека служащая в Театре на Бронной и оказавшаяся свидетельницей становления Константина Богомолова в роли худрука, поделилась однажды преинтересной историей из жизни. В процессе постановки «Бесов» по Достоевскому, на одной из репетиций она исполняла монолог Хромоножки, и режиссëр, расслышав не ту интонацию, тут же остановил её: «Это не Островский». 

Интонация не терпит вранья, но допускает намеренное искажение. В сущности, спектакль «На всякого мудреца», который создан по мотивам пьесы основателя русского национального театра и поставлен в Театре Наций, — это именно игра в интонации, облачëнная в остросоциальный сюжет. Постановка и вовсе начинается с диалога Аркадиной и Треплева из чеховской «Чайки» (неудивительно, что спустя несколько лет Богомолов поставил спектакль «Чайка с продолжением»). Это подчёркивает архетипичность отношений Глафиры Глумовой (Сергей Епишев) и Егора (Александр Новин), её сына. Продолжается тема фрагментами из Достоевского: герои рассуждают о своём месте в мире, о славе и ничтожности, совсем как нечаевцы (и тут богомоловские «Бесы»!) или Раскольников. Глафира признаётся, что зачитывала Егору «Преступление и наказание» в детстве вместо сказки на ночь. За спиной у господина Богомолова — филологическое образование, и это прослеживается в том, как тонко он сталкивает писателей через их узнаваемые голоса: мрачного Достоевского, патетичного Шекспира и мелодраматичного Чехова никогда не спутаешь между собой, как покаяние, проповедь и неизбывную тоску.

По сюжету, молодой человек Егор Глумов решает сделать карьеру, для чего начинает цинично льстить московскому светскому обществу: заискивает перед богатым дядей Мамаевым, переписывает «Трактат о вреде реформ вообще» старика Крутицкого, пишет «спич» либералу Городулину и очаровывает скучающую Клеопатру Мамаеву. В спектакле этот сюжет обрывается, равно как и заглавие. В отличие от постановки, в пьесе «На всякого мудреца довольно простоты» Глумов ведёт тайный дневник, где язвительно описывает окружающих, и эти записи нечаянно подвергаются гласности: тем не менее, после учинённого скандала благодетели Глумова хотят вновь приласкать его, потому что он банально им удобен.

Событийная канва заимствована Богомоловым из девятнадцатого века, но щедро приправлена бардовской песней, которую любит старая московская интеллигентка Глафира; богемным шиком, который прельстил Егора и особенно ярко выразился в образе жизни Мамаевой (Наталья Щукина); и, наконец, неразрешимыми политическими интригами, в которые оказываются так или иначе втянуты все действующие лица; проводником в этом мир для Егора становится дядя Мамаев (Александр Семчев). Может показаться, что Глумов, под стать говорящей фамилии, глумится над окружающими, но его всеугодливость — это, прежде всего, глумление над собой: вплоть до того, что он готов жениться на Кате (Александр Волочиенко) — дочери Крутицкого, «очень важного господина» (Виктор Вержбицкий), — несмотря на нахождение в женском изоляторе, а её образ нарочито подан в амплуа травести: помимо Кати, ещё Глафиру и Турусину (Игорь Миркурбанов) в спектакле играют мужчины.

Сергей Епишев в роли Глафиры — звезда одного из составов. Его гротескная энергия чувствуется даже с дальнего ряда балкона, где мимика может быть заметна только зрителям со взглядом, как у орла: ну, или хотя бы тем, кто предусмотрительно запасся биноклем. Для сравнения, образ Александра Семчева лучше раскрывается, когда наблюдаешь за экспрессией его лица: Епишев выстраивает рисунок роли на более ярких, эмоционально заряженных и парадоксальных деталях. За Глафирой хочется наблюдать, как хотелось в «Комедии двенадцатой ночи» (Театр на Бронной, реж. Олег Долин) за управителем Мальволио в его же исполнении: тем самым мрачным пуританином, который, оказывается, умеет обаятельно улыбаться, когда его замечают.

В пьесе от Глумова ожидают качественной «литературной отделки», а в спектакле — всего лишь каллиграфического почерка. Время идёт, всё мельчает. Но и в этом контексте возникает намёк на эпизод из «Идиота», где князь Мышкин рассуждает о духовной красоте шрифтов. Соединяя прошлое и настоящее, Константин Богомолов создаёт единое пространство литературных смыслов — и тем самым показывает, что, именно фундаментальные проблемы: нелюбовь, тщеславие, глупость, беспринципность — не меняются, какими бы разными ни были исторические эпохи. Да, всех персонажей зовут так же витиевато, как в пьесе: чтобы как-то это мотивировать в реалиях XXI века, режиссёр дарит миллионеру Нилу Мамаеву коронную шутку, что его так назвали в честь египетской реки; на самом деле, во времена Островского это византийское имя было распространено в православных семьях Российской империи. Осовременивание сюжета, в свою очередь, позволяет возродить то ощущение актуальности, с которой ассоциировался Островский в свой век: недаром Малый театр, им основанный, до сих пор считается оплотом русского психологического реализма. Без Малого театра и в совершенно другой эстетике, впрочем, Островский по-прежнему хорош.

Постановка в Театре Наций эпатажна и неоднозначна; извечные смыслы соседствуют здесь с суетой столицы, а фрейдистские подтексты — с прямолинейными заигрываниями в духе площадного театра. Показательнее всего в этом плане эпизод «Тео логии»: не теологии, а именно логии Тео — особой философии Маэстро, в характере которого узнаются черты Теодора Курентзиса. Дирижёр рассуждает о музыке, гармонии, любви, противопоставляя её хаосу и зову плоти: в этом соположении высокого и низменного, когда уже и не поймёшь, а есть ли высокое в принципе, и разворачивается действие спектакля, сохраняя ощущение премьеры спустя 5 лет после выпуска.

Премьера состоялась 10 октября 2021 года. Спектакль идёт 3 часа 20 минут с двумя антрактами, возрастное ограничение — 18+