Долгожданный роман «Последнее дело майора Чистова» литературоведа, признанного знатока древнерусской словесности и автора бестселлеров («Лавр» и «Авиатор») Евгения Водолазкина стал первым экспериментом в жанре детектива. Сюжет разворачивается в Петербурге на улице Бармалеевой вокруг нейробиолога, которого следователь, майор Каспар Чистов, обнаруживает с аккуратным пулевым отверстием во лбу. Тучный Чистов оказывается склонным к философствованиям, особенно после недавней рентгенограммы, невероятно его впечатлившей.

На презентации книги Евгений Германович сознался, что этот момент автобиографичен и в доказательство показал собственную черепную рентгенограмму.

— Евгений Германович, это ваш первый детектив. Все началось с черепа, мы правильно поняли?   

 — О да, получив на руки снимок, да еще такой подробный, я его внимательно рассмотрел и был впечатлен: ведь именно так я буду выглядеть лет через 100. А что касается жанра детектива, то, во-первых, я известный разрушитель жанров и гроза всякого повествования, которое следует определенным канонам. Если уж беру какой-то жанр, то уничтожаю его основательно. Камня на камне не оставляю. У меня уже есть «неисторическая» книга, «нефантастический» текст и вот — «недетективный» роман. Формально, конечно, да, он строится как классический детектив с местом  расследования происшествия, и даже разъясняется, кто убил. Но во второй части повествование резко меняет поворот. Общение начинается между душами. И хотя я и пытался писать «стёбный» роман, без специальной философии, получилось серьезно.

— Один из главных героев книги – робот Иван Иванович (ИИ). Почему он?   

— Признаться честно, робота я ужасно не хотел включать в текст. Но мне он был нужен для исследования человека, не сам по себе. Те умные люди, которые его создали, загрузили в него десятки энциклопедий, была произведена большая работа по его наполнению. Но, увы, все это не приблизило робота к очеловечению. Он не может любить, не умеет шутить, настроен на очень  серьезных программах, и для него душа — понятие неясное. Оказалось, что человеческая душа наполняется эмоциями и воспитывается не знаниями, например о всех походах Александра Македонского, а домашними радостями и дождем за окном. Для формирования «души» в него начинают закачивать сканированные ИИ-воспоминания тех людей, которые лежат в клинике. Но все бесполезно, робот никогда не будет человеком. Может, он научится создавать музыку, как Чайковский, поэзию, как Бродский, и писать картины, как Айвазовский, но стать тем, другим и третьим он не сможет, не в состоянии.  

В  моем случае это не попытка понять робота, это как раз возможность понять самих себя, свою душу. Для каждого из нас это понятие сугубо личное. Я в данном случае следую за святым Лукой Крымским. Он считал, что духовность души — особое состояние человека. Есть нижнее – это повседневное общение — и верхнее — высшая часть души, которая называется духом и идет в вечность. Не все люди обладают таким наполнением. 

— А почему Чистов? Как вы вообще выбираете имена, фамилии героев?  

— Фамилия Чистов, как вы сами слышите, весьма претенциозная. Кто вот так может себя назвать чистым, Чистовым? Брошена такая полемика в тексте: чистый он или нет. А вообще, что касается имен, то большой мастер их героям давать моя жена. Она обычно четко формулирует основания, почему именно так, а не иначе. А вот дочь нашу, Наталью, мы назвали вместе, в честь моей бабушки, которая меня воспитывала, в память о ней.  

— Скажите, а как вы относитесь к экранизациям ваших книг.  «Авиатор» уже случился, на очереди «Лавр», дальше, может «Чистов»? Не боитесь?

— Я дожил до таких лет, когда уже мало чего боюсь. «Авиатор» — да, но там, понимаете, какая беда произошла: удар пришелся на то, что фильм далеко ушел от книги. Из философского романа создали мелодраму. Но, может, фильм и должен быть всегда слегка мелодрамой. Я никогда не ревную ни к фильмам, ни к постановкам в театре. Это отдельные вещи, у них отдельная судьба.  

— А можно узнать, есть ли у вас любимые художники?  

— Художники рисующие или пишущие? (Улыбается.) Есть же еще художники слова. Однозначно – Михаил Шемякин. Он мне оформил обложки трех романов, включая этот. Дружу с ним много лет, даже так скажу, чтобы красиво звучало: с начала века дружу! Всегда, когда мы встречаемся в Петербурге, ходим вместе семьями в ресторан. Гениальный художник и достойный человек.

— Для обложки совместно с ним картину отбирали?  

— Для двух предыдущих книг я специально заказывал у Шемякина иллюстрации для обложек. Он к этому процессу подходил очень серьезно, очень вдумчиво и всегда энергозатратно. Зная, сколько времени это все у него забирает, я в этот раз предложил ему самому подобрать готовую картину, которая по его мнению могла бы проиллюстрировать действие.

— А говоря о писателях?   

 — Из последних моих открытий — роман «Попович» Сергея Шаргунова. Очень рекомендую. Главный герой – начинающий писатель, который только осваивает свой дар, и происходящее мы видим его глазами, интеллигентно и трогательно. 

— Скажите, а как вообще происходит ваша творческая работа над книгами? Какие этапы?  

 — Что касается творческого процесса, то все начинается довольно странным образом. Нет такого, что я сажусь за стол и начинаю мучительно думать: вот, надо написать о том или об  этом. Возникает все на чистом чувстве, не на мысли. Маяковский, когда у него спрашивали, как он пишет стихи, отвечал, что они возникают из «невнятного гула». Вот и у меня так же. Хорошо его понимаю. 

— А что наиболее важно для вас в романе?  

— От первого лица я пишу или от третьего. Потому как третье лицо – это демиург. Все знает, все может. Всюду проникает, как радиация. А первое лицо – это исповедальная проза, он может чего-то не знать. Вот как в этом моем романе захотелось создать повествователя – такого простоватого человека, искреннего, сочувствующего и переживающего. Но вот следующий роман (сразу скажу, что пока не   знаю, о чем он), так вот он будет вестись от третьего лица. Чувствую, пришло время демиурга.