Услышав
знакомый голос, я прокусила губу. Капелька крови капнула на руку. Я стерла
красный след и задумалась. Красивый цвет, яркость в нем какая-то, дикая
и необузданная дерзость, кровавая страстность, думала я. Я любила красный.
Почему? Сама того не знала. Просто на меня вдруг находили бездумные приступы
любви к чему-то. Сейчас это был цвет. Цвет лишения девственности, цвет
боли и ярости, цвет жесткости и эротизма, граничащего с трепетной эмоцией.
Почему-то лишь красные розы не вдохновляли меня, казавшись слишком традиционными
и глупыми в этой своей, в данном случае, навязчивой красоте. Их бархатные
лепестки не вызывали той робости и той нежности, которую творили орхидеи
и белые гвоздики. Холодные белые гвоздики…

А он любил красные розы. Он всегда приносил их мне, бархатные
бордовые розы с широкими лепестками на длинных стеблях с острыми шипами.
В этих шипах был тонкий намек на остроту отношений, на порочность и некую
необузданность двух сердец. Он любил смотреть на меня во время сжигающего
сладострастия, когда он целиком и полностью владел моей духовностью и
телесной оболочкой. Для меня это было некое подобие рабства. Рабства не
лишенного любви к предпочитаемой наложнице. Он напоминал мне восточного
шейха, несмотря на внешнюю интеллигентность и умение быть галантным и
приятным.

Красная блузка на мне прилипла к телу. Ощущение холодного
пота и прикусанной нижней губы заставляли дергаться и не позволяли сосредоточиться.

— У тебя осталась моя записная книжка. Надо бы забрать, — сказал он.
— Надо бы, — ответила я голосом из длинной застывшей от холода трубы.

— Когда? — спросил он.
— Когда хочешь, — надо было быть краткой.
— Сегодня, — ответил он.
— Хорошо.
На этом диалог был завершен. Что я испытывала? Не знаю. Смешанную эмоцию.
Какой-то вампиризм был во всем этом. Я сжигала себя, он сжигал меня. Его
эмоция была простой и понятной. Точнее, ее не было вообще. Мужчины, как
правило, не эмоциональны. В них нет женского ожидания иллюзии, нет восторга
и лиричности. Лишь практицизм и строгость. В лучшем случае, вы удостоитесь
заманчивой улыбки, которая тут же скроется под серьезным взглядом леопардовых
живых глаз. Вот и все. Почему же мы, женщины, из поколения в поколение,
настолько глупы и сердобольны, почему мы никак не хотим понять, что сотканы
из разного материала. Мы естественны и свободны в своих проявлениях. А
они скрыты даже от самих себя, боясь показаться искренними и нежными.
Нежность проявляется в крайне редких случаях. А точнее, от случая к случаю.

— Не забудь, пожалуйста, что завтра день рождения моего коллеги, и ты
должна быть безупречна, — всегда говорил он, делая особый упор на слово
«должна».

Меня захлестывала ярость. Почему должна? Да я вообще никому
и ничего не должна. Что он возомнил о себе? Я была взбешена от подобных
выходок, но он прекрасно знал, что я все равно буду выглядеть безупречно
и даже лучше, чем он имел в виду. Я должна быть королевой. Ведь ему нравились
роковые женщины, те, которыми восхищаются мужчины, те, которые приводят
в восторг не только сильную половину человечества, те, которые заставляют
дрожать от зависти и одновременно удовольствия других представительниц
слабого пола. Как известно, женщины смотрят не на красивых мужчин, а на
мужчин с красивыми женщинами. Он знал, что я всегда буду соответствовать
его стильному костюму, дерзкой улыбке, страстному взгляду и охлаждающему,
как свежий бриз, парфюму.

В кроваво-красной лаве безразличия тонула моя любовь. Или
это уже была не любовь? Возможно. Но прикусанная губа и уже розоватый
цвет кровавой жидкости все еще давали о себе знать. Я прислушалась к внутреннему
голосу. Он молчал. Его ранее сияющие блики остались где-то внутри меня,
настолько глубоко, что я перестала ощущать их внутри себя. Ярко залитая
лунным светом площадка моего собственного подсознания скрылась в звездных
хитросплетениях и закрылась белесо-серыми облаками.

Ощущение красного не покидало меня. Цвет беспокойного разочарования
заставлял забыть обо всем. Почему-то перед глазами стояло красное марево
закатного неба, расплывающееся будто бы по всей вселенной и заставляющее
трепетать земных и порой странных существ. Мне всегда нравился закат с
его горячей эмоцией дикого мустанга и развратом дорогой французской проститутки.
Было в этом закате что-то обезоруживающее, что-то убийственно нужное.
Нужное в некоторые моменты для меня. Для меня одной. Так, по крайней мере,
мне казалось. Я ушла от него. Ушла от его вампирической энергетики, заставлявшей
дрожать от страха и удовольствия любую женщину. Я ушла потому, что устала
быть той самой любимой рабыней.

Я ушла потому, что не выносила владения чужой воли над
моей собственной. Чаша весов переполнилась. Та чаша, на которой лежали
мое самолюбие и сила, мои чувства и слабости, боль и ненависть. Все было
будто в одном флаконе. Флаконе терпких духов сладких грез и разочарований.
Аромат свежего бриза был лишь внешней атрибутикой спокойствия и слабости.
На самом деле все окутывал сладкий дурман больной эмоции. Той эмоции,
о которой говорят, что она покрыта мраком и несет в себе тайный смысл
магической черно-белой силы.

Париж…Квартал красных фонарей…Он любил бывать там.
Судя по его рассказам… В это не хотелось верить. Но я знала, что он
мужчина. Мужчина, знающий толк в удовольствиях и любящий дорогие увлечения.
Он не стесняясь говорил об этом, в своих рассказах иногда напоминая чем-то
талантливого, но ущемленного Тулуз Лотрека, стремящегося к увеселениям
и желающего утолять свою жажду молодыми красивыми телами.

Изменилось время, возможно, и люди. Но мне казалось, что
все осталось по-прежнему. То же кипящее молоко страстности в черном кофе
тщеславия. Сливки были не нужны. Кофе был вкусен и без их нежного детского
вкуса. Вот и все. Его любили женщины. Они поклонялись ему. Все без исключения.
Поначалу и я была одной из них. Но я вовремя осознала, что поклонение
есть первый признак безнравственности и робости. Я никогда не приветствовала
идолопоклонничество. Оно было чем-то диким, чем-то обязывающим и ненужным.
Когда я кипела, он ледяным взором окидывал меня и уходил. Это раздражало.
Повергало одновременно и в пучину уныния и в омут страха. Апогеем всей
этой вакханалии, как я это называла, было мое преклонение. Преклонение
перед этим человеком, который рано познав боль и страх, ненависть и любовь,
остался верен себе и спокоен как скала. Сначала в этом спокойствии я видела
проявление мужества и ума. Потом внутренний взгляд подсказал мне, что
было в нем что-то еще. Я лишь спустя время поняла, что это верный признак
равнодушия и страха. Он молчал потому, что боялся ответного удара. И не
хотел подвергать себя опасности. Свою телесную оболочку.

— Я хочу, чтобы ты была блондинкой, — говорил он мне, —
я люблю блондинок в красных блузках из шелка.
Я не стала блондинкой. Не стала потому, что не хотела делать это для него.
Блондинка в блузке из красного шелка казалась мне безвкусно вульгарной
и похожей на обитательницу того самого знаменитого парижского квартала.
А вот брюнетка в красной блузке выглядела по-иному. Благороднее и спокойнее.
Не было во внешнем облике той вызывающей сексапильности, благодаря которой
мужчины загораются сразу, но и гаснут тоже довольно быстро. Была лишь
изюминка эротичности, которая не всегда бросается в глаза, но разглядеть
которую можно спустя короткий срок после знакомства.
— Коньяк, виски? — спросил он меня при встрече. Я отдала ему записную
книжку и уже было собралась уходить. Он остановил меня.
— Коньяк, — сказала я и откинулась на спинку кресла.
— Роскошна брюнетка с томным взором страстной развратницы, — мягко сказал
он, посмотрев на меня.
— Это к слову? — иронично спросила я.
— Нет, просто наконец вижу то, что хочу видеть.
— Наконец? — переспросила я.
— Да. Именно так. Ты сегодня действительно хороша.
От выпитого коньяка бросило в жар, щеки порозовели, в глазах появились
огоньки желания, — это я чувствовала внутренней кожей. Сидеть нога на
ногу было легче, потому что от подкатывающего желания становилось дурно.
— Спасибо, но мне пора, — сказала я и пошатнулась.
— Вот, что делает с женщиной всего лишь немного коньяка. Тебя отвезти?
— с сарказмом произнес он.
— Не стоит.
— Ты всегда отличалась стойкостью, это надо отметить.

Я промолчала. В ответ на его ироничные замечания не хотелось
шутить. Он бы воспринял мои шутки как личное оскорбление. Я ненавидела
его. И одновременно чувствовала влечение к этому человеку. Я ненавидела
его потому, что вся его жизнь была игрой. Он играл собой, играл другими,
играл на струнах тонких человеческих сердец, не понимая, что эти самые
струны могут порваться в любой момент, оставив от сердец лишь внешнюю
прозрачную оболочку. Он никогда не задумывался о том, что мог настать
миг ненависти и неприятия, миг, когда хочется броситься на человека и
ударить его. Я подавляла в себе подобные проявления, понимая совершенно
отчетливо, что положительных эмоций они не принесут.
— Странный ты человек, — сказал он вдруг, — я ведь нужен тебе, а ты меня
отталкиваешь. На женщину это не похоже. Когда ей нужен мужчина, она делает
все, чтобы он хоть какое-то время был рядом, я не против, а ты делаешь
из себя недотрогу, хотя кому как не мне знать, какая ты на самом деле.
— Ты так уверен в себе?
— Конечно. Моя уверенность в себе исходит от женщин, которые меня окружают,
от тех, которые любят и хотят меня, — говорил он сладострастным голосом,
от которого кожа начинала покрываться испариной. Его самоуверенность меня
раздражала. Хотелось поставить его на место.
— Мне пора, — лишь смогла сказать я. На этом мы и расстались.

Хотелось кричать от отягощавшего меня ощущения желания
и неуверенности. А неуверенность действительно была. Я чувствовала ее
во всем. В прикосновении его серых глаз было что-то магическое, его тонкие
пальцы, ласкавшие женские тела, едва коснулись моей руки, и я дернулась
от этих легких касаний.

На кухонном столе возвышались алые розы. Я совсем забыла,
что коллеги по работе преподнесли мне их в день восьмого марта. Бархатные
лепестки осыпались и дерзко лежали на столе, оттеняя бледно-розовый цвет
скатерти. Красиво… Цвет превращения девочки в женщину, цвет пухлых губ
набоковской Лолиты, цвет влечения к ней Гумберта, цвет Мулен Руж и бьющегося
живого сердца. Цвет состоявшейся эмоции и освободившейся энергии… Я
налила себе зеленый чай в свою любимую бежевую кружку в японском стиле
и посмотрела на часы. Было двенадцать ночи. Неужели мои неуклюжие мысли
способны так неистово бежать и перегонять друг друга? Казалось, что прошло
лишь полчаса.

Думала ли я о нем? Может быть, а, может быть и нет. Растекшееся
клубничное варенье на столе, вечный двигатель, стоявший чуть поодаль и
тусклая весенняя ночь. Где-то вершились судьбы, а где-то были лишь размышления
и пустота. Пустота и безумие. Сумасшествие движения авантюристического
духа, его просторных веяний и морских забав его сладкой грезы. Пантера
была готова к бою. Она приготовилась к прыжку, она была уверена в себе,
в своем коварном проявлении. Но эта уверенность была погублена все тем
же разлитым клубничным вареньем и поникшими от сладострастия бутонами
красных роз.