Солнце за огромным окном бара почти село. Тени, желтые и ядовито-красные, свечой обходили зеркальные небоскребы и затихали в абажурном уюте гостиниц. И ведь нет никакой разницы для светила за каким окном я стою — в ослепительном ли шуме бара на семнадцатом этаже или в промерзшем автобусе, дуэтом ревущем с пургой. Одно оно, где бы я ни была — на двенадцать часов вперед или двенадцать часов назад.

Вино начинало действовать. Народу прибывало. Художник, вспархивая в такт музыке, являл полотну мужской профиль. Орлиный нос с волевым подбородком встречались в легкой улыбке.

— Ты слышишь аромат? — его взгляд опять горел охотничьим азартом. Блондинка под опекой вялого гиганта заказывала коктейль. Кареглазые девушки бойко обсуждали с барменом хитрости напитка.

«Что же он делает?» Сначала знойное «кабаре», теперь вот ромашка в «Опиуме»… «В этот момент, по причине ли вина или заходящего солнца, у меня произошло полное смещение времени и пространства. Тринадцать лет минус, двенадцать часов плюс.

Преподавателя по квантовой механики боялись все, пересказывая из поколения в поколение легенду о летающих зачетках. Ни обмануть, ни разжалобить его было невозможно. Наши отличники выходили от него с трясущимися руками и мольбой о пересдаче.

Когда я выводила в матрице вторую цифру, за спиной остановилась яйцевидная голова. Пудовая рука, понимая что пора бы остановиться — для девчонок и этого достаточно, по инерции ставила третью цифру, и и разгребая вату страха, четвертую.

— Вы свободны, — мягкий голос спас от обморока. Однокурсники были так погружены в экзамен, что никто и не заметил, как я выплывала из аудитории на облаке. Колдун.

Справа кто-то затих. Канадец — таки добрался до моего локтя: «Если захочешь потанцевать?» «Не сейчас, мне еще с матрицей разобраться надо.» «Колдун, отвернувшись от бармена взял за руку и повел в шум и сверкание танцующих. Развеселый джаз-банд, две девицы, переливающиеся одна в другую, австралиец, скачущий мячиком вокруг рыжеволосой инструкторши, пустые блюзы и лелеянные руки, все проносилось в зеркальном шаре над головой.

— Прогуляемся?

Ночные улицы были пустынны. Не считая бродяг, устроивших ночлег в нише у ворот картинной галереи, да рабочих, штукатуривших стену, почему-то ночью.
— Это моя гостиница. Французская. С коллекцией работ Модиглиани на моем этаже.
Глаза у него чернее ночи. Настоящий колдун.
— Когда ты уезжаешь?
— Завтра утром, вернее, уже сегодня. У
лыбка нежно растворяется в улыбке. Теперь и у меня глаза чернее ночи. Один, два, три, четыре. Он понял сразу, отступив.
— Спокойной ночи…

Дождавшись, когда я войду в дверь гостиницы, он двинулся вверх по улице, мимо обсыпающейся штукатурки и холодных бродяг.

— Что же я делаю? — все во мне, вампирское и алчное, протестовало — отдай его нам!
— Тихо, вот уже и мушкетерская решетка лифта.
— Верни его, мы хотим твоего тела, поющего и стонущего!
— Тихо, вот уже и мой этаж.
Модиглиани начинал свое шествие.

Портрет взгруснувшей гувернантки. За ним… Обнаженная, сонно обронившая голову на плечо. Еще один портрет, еще одна сонная натура, портрет, … Настоящий бордель!

Приходилось ли Вам заходить в гостиничный номер поздним вечером — когда абажурный свет заботливо обходит высокую кровать, а темные окна с участием заглядывают в лучезарное зеркало? Зеркало перед кроватью. Рамка для Вашего портрета готова.

Утро, по счастью, было хлопотным. Надо было успеть заказать такси и собрать вещи. На первом этаже в комнате для посетителей хозяин гостиницы учил китайскую девочку французскому. В коморке для регистрации сидели две дамы. Одна оформляла на компьютере заказы на гостиничные номера, вторая встала при моем появлении.
— Выписываетесь?
Шелковая кофточка под горлышко и длинная юбка делали ее похожей на задумчивую гувернантку с портрета. На юбке было маленькое жирное пятно, рассматривать которое мне было приятно и неловко. Захотелось сделать и ее портрет, но спрашивать об этом показалось неприличным.
— Да, я уезжаю.

Позади — пальмы и бриз с океана, позади — уличный артист в апельсиновой тройке, позади — конференция и нечаянные встречи, позади — поющее модиглиановское зеркало.

Самолет летел нестерпимо медленно. Все ароматные блондинки, все уносящие в пучину медовые женщины, все трепетные недотроги-француженки тосковали по мужу. Внизу расстилалось ровное полотно предзакатных облаков. Солнце… И ведь нет никакой разницы для светила, в какую сторону я лечу — вперед или вспять. Одно оно для меня, где бы я ни была, с кем бы я ни была.

Надежда Корнеева