Клиники
Не
смущайтесь, самая настоящая. Я ничему никогда не удивляюсь. Знаю то, во
что не верите вы. И когда рядом со мной сидит и смотрит телевизор кто-то
невидимый, и под ним скрипит и шевелится стул, прогибается мягкое сиденье,
я не боюсь.
Тревожными лунными ночами наш черный кот рассыпает голубые
искры по ковру. Он становится круглым и толстым от взъерошенной дыбом
шерсти. Щелчки и постукивания по стенам, скрипы и шорохи в серванте, тяжелые
шаги по коридору, и кто-то невидимый звучно глотает воду из стакана. А
наутро все оконные шпингалеты оказываются открытыми…
Я живу в этом мире с ними, невидимками, рядышком, мирно
и спокойно. Они приходят ко мне во
сне. Смешные и страшные. Разные. Они заглядывают в окна по вечерам,
когда я бываю одна. Прячутся за шторами и дверьми.
А мама — мама улыбается, когда я начинаю расспрашивать
о них. Улыбается губами, глаза же остаются серьезными. Зеленые, ясные
глаза с двойными зрачками…
Шорох гадальных карт в соседней комнате. Новая колода.
Тихие голоса… Счастливая и заплаканная соседка прощается с нами в коридоре
и сует мне в руку пакетик с конфетами. Я не буду их есть.
Каждый вечер в пять часов звонит телефон. Я поднимаю
трубку — молчание. Однажды, после одного из таких звонков, опустив трубку
на рычаг, я зачем-то потянула за шнур — телефон был отключен…
Новогодние
вечера мы с мамой обычно проводим вдвоем у наряженной елки, за чаем
с пухлыми яблочными пирогами. Телевизор поет, кот Арнольд мурлычет у меня
на коленях, подарки вальяжно располагаются под елкой, подставляя электрическим
свечкам свои разноцветные бока. А мы болтаем, похлебывая чаек. Мама всегда
бывает нарядная и даже в туфлях на каблуках.
Так и было в прошлом году. Только… Переливчатый звонок
в дверь нарушил нашу идиллию. Чуть дрогнули елочные шары на тонких нитках.
Я, радостно шлепая тапками, кинулась к двери. И только потом сообразила,
что звонок у нас не работает уже месяца два… Распахнула дверь и увидела:
на пороге, жалобно мяукая, стоял наш Арнольд. Он был весь мокрый, с шерсти
ручьями стекала вода. Как он оказался там, за дверью, не совсем было ясно,
но я постаралась не обращать на это особого внимания. «А ну, заходи, быстрей!»
— нетерпеливо проворчала я. Аронольд тяжело и медленно перевалился через
порог. Вода по-прежнему стекала с него потоками, образуя на полу в коридоре
маленькие лужицы. «Может быть, принести полотенце?» — спросила я, взглянув
на маму. «Не надо, пойдем», — она произнесла это тихо и очень серьезно.
Мы снова уселись за стол, но разговор не клеился. Кот медленно, словно
плывя по воздуху, ходил вокруг. Потом, мелькнув в пустоте лапами с длинными
кисточками шерсти, которых сроду не было у нашего Арнольда, легко и невесомо
прыгнул на стол. Я возмущенно замахнулась на него чайной ложкой: «Эй,
ты, уходи отсюда! Нельзя!». Он проигнорировал эти крики. Важно и значительно
оглядел мою личность с макушки до кончиков пальцев, отчего у меня перехватило
дыхание и вспотели ладошки. Загоревшимися глазами повел в мамину сторону,
затем перевел взгляд и уставился в мое лицо. Разинул розовую пасть, будто
зевая. И вдруг густым мужским басом произнес: «Сопля еще, да к тому же
писклявая…»
Сразу страшно захотелось спать. Потолок поплыл вбок,
зеленые кошачьи глаза потухли, и моя щека оказалась на мокрой скатерти…
Утром Арнольд, весь какой-то помятый и жалкий, спал в
моей постели необычайно глубоким сном, что несвойственно кошкам совершенно.
Его можно было тискать сколько угодно, дергать за уши и хвост — никакого
толку. Так и проспал целые сутки.
А мама все улыбалась… Кстати, ее зовут Маргарита.
Елена Путалова
