Киновинтаж: «Короткие истории» Кшиштофа Кесьлевского

В основу знаменитого «Декалога» Кесьлевского легло 10 историй, две из которых посвящены темам хрупкости любви и беспричинности насилия.

автор Юлия Крышевич

Кшиштоф Кесьлевский и его «Короткие истории»

Польский кинорежиссер Кшиштоф Кесьлевский не собирался связывать свою жизнь с театром, тем более снимать кино. Просто в колледже театральных техников юный Кшиштоф знал людей, просто программа по киноискусству ему показалась доступным вариантом образования. Кесьлевский окончил Школу кинематографии в Лодзи, куда поступил с третьего раза. Его молодость совпала с периодом артистической свободы: в 1960-е польское правительство предоставляло художникам много свободы. Из театра начинающий режиссер перешел в документальное кино, а позже – и в художественное.

Кадр из фильма «Короткая история об убийстве» (реж. Кшиштоф Кесьлевский, 1988)

Кесьлевский наиболее известен двумя своими работами: коммерческой кинотрилогией «Три цвета» («Синий», «Белый», «Красный» – по цветам французского флага), а также циклом из десяти коротких фильмов под названием «Декалог». На последней работе мы и остановим внимание в этот раз, так как именно из нее выросли две самостоятельные картины: «Короткий фильм о любви» (на пол. Krótki film o miłości, 1988) и «Короткий фильм об убийстве» (на пол. Krótki film o zabijaniu, 1988).

Само название цикла, «Декалог», может навевать ассоциации с библейскими заповедями. Тем более что Кшиштоф в детстве воспитывался в католической семье и пронес религиозность с собой через жизнь. Однако прямой связи между сериями «Декалога» и изречениями из Пятикнижия вы вряд ли найдете. Более того, сам режиссер отзывался о цикле довольно обыденно (видимо, оставляя пространство для размышления об увиденном самому зрителю):

“Декалог” — это попытка рассказать десять историй, которые могли случиться с каждым

«Короткие фильмы» – о любви и об убийстве – выросли из шестой и пятой серий «Декалога» соответственно и были сняты в один год. Как легко предположить из названий, работы противоположны друг другу по смыслу и по чувству. В шестой серии «Декалога» девятнадцатилетний Томек, выросший в детдоме, испытывает первую в своей жизни влюбленность к Магде – даме из соседней многоэтажки, весьма искушенной в сердечных делах. В пятой серии цикла молодой Яцек бесцельно слоняется по Варшаве, испытывая злость и отвращение ко всему вокруг – несколько лет назад по глупой случайности умерла его родная сестра. Яцек решается на убийство незнакомого таксиста – внезапное и беспричинное, – после чего его судят.

Кадр из фильма «Короткая история о любви» (реж. Кшиштоф Кесьлевский, 1988)

Первый фильм пропитан напряженным ожиданием, неловким волнением, сквозящим в пятнах электрического света в окнах панелек, в порывах ветра на улице. Второй, наоборот, пронизан беспробудным мраком: тусклое освещение сохраняется на протяжении всей картины как предостережение режиссера: проблеска не будет.

Однако между работами есть и менее очевидное различие, кроющееся в монтаже и в конечном итоге отсылающее к философии картин. «Короткая история о любви» снята с двух точек зрения: ее первую половину мы видим глазами Томека, трепетно и пока что безнадежно влюбленного в Магду, а вторую – уже с позиции женщины, которая, ненароком обидев юношу, теперь надеется обернуть ситуацию вспять. Примечательно, что Магда перенимает у Томека привычку подглядывать за происходящим в окне квартиры через телескоп или бинокль – этот наивный вуайеризм становится связующей нитью между романтически настроенными людьми в холодном и полном отчуждения городе.

В «Короткой истории убийства» существует единая перспектива: взгляд человека как бы со «дна» своей жизни: обессиленный, апатичный, затаивший злобу. Низкое, налившееся серостью небо Варшавы отражает настрой главного героя Яцека – и хотя параллельно мы видим еще две сюжетные линии, с участием молодого адвоката Петра и высокомерного таксиста Вальдемара (впоследствии они сойдутся на судьбоносном перекрестке), атмосфера духовного разложения присутствует на протяжении всей картины.

В своем творчестве Кесьлевский стремился показать правду земной жизни и то, чего ей отчаянно не хватает – прежде всего, внимания, любви и заботы к другим людям.

Мы вроде бы много делаем для своих близких, но когда наступает вечер, оказывается, что у нас уже нет ни сил, ни времени, чтобы их обнять или приласкать, сказать им что-то хорошее. <…> Мы уже не способны выразить свои настоящие чувства. А жизнь проходит

С горечью признавая эту «новую» реальность, Кшиштоф Кесьлевский не спешит винить во всех бедах самого человека. При внимательном просмотре фильмов Кесьлевского, обнаруживаешь в них место как для психологической драмы, так и для социального комментария. На какую степень близости способны люди в больших городах, огороженные друг от друга массивами из бетона и стекла, дверными замками и плотными шторами? Дает ли общество свободу человеку, бичуя его при любом проступке? Даже если речь о нарушении закона, остается ли здесь место для гуманности по отношению к преступнику?  

Кадр из фильма «Короткая история об убийстве» (реж. Кшиштоф Кесьлевский, 1988)

«Короткие истории» Кшиштофа Кесьлевского не обнадеживают, но говорят о возможности другой жизни. Вопрос о том, в каком пространстве способна раскрыться эта возможность, режиссер оставляет открытым. Если вы находитесь в поиске жизнеутверждающего мотива, советуем начать с «Короткой истории о любви». И все же лучше смотреть оба фильма вместе как взаимодополняющие притчи о человечности, границах и шансе на спасение.

Возрастное ограничение для фильмов цикла «Декалог»: 18+

Модный образ — виджет Клео.ру

«Сатирикон» фарсит

Театр поставил пьесу М. Горького «Егор Булычов и другие».

автор Алексей Тарасов

«Накануне» в Сатириконе

Максиму Горькому в последнее время не особо везет на российской сцене — ставят его год от года все меньше, хотя драматург он, что называется, из первого ряда. Чаще всего ставят его ранние пьесы — «Мещане» и «На дне». Остальные горьковские драматургические сочинения в театре бытуют редко, поэтому, когда московский «Сатирикон» представил спектакль по поздней пьесе Горького «Егор Булычов и другие» (в «Сатириконе» спектакль имеет название «Накануне» — по первому наименованию этой пьесы, 1932 г.), где главную роль промышленника Егора Булычова исполняет Константин Райкин, то, конечно, это не могло не заинтересовать столичную публику.

Выбор режиссером этого спектакля Николая Рощина не случаен: он уже ставил в питерской Александринке «Дети солнца» Горького, и его, видимо, посчитали достойным специалистом по главному советскому классику то в СССР.

В основе горьковской пьесы — семья Егора Булычова, то есть, как говорится в таких случаях, «мысль семейная». Перед нами смертельная болезнь главы семейства и распад семьи.

Сцена спектакля представляет большую залу, в которую из множества дверей с дикими криками выбегают члены семьи Булычова и постоянно хлопают дверями. Николай Рощин намеренно делает спектакль, что называется, на голом нерве, взвинчивая и темп движений на сцене, и темп диалогов. Так, видимо, по мысли режиссера, растет накал страстей. Не случайно постановка лишена даже антракта, чтобы, как я понимаю, актеры и зрители не сбились с заданного ритма.

Однако разобрать в этом хлопанье дверями и крике, что зачастую говорят герои, очень сложно. Николай Рощин превратил эту пьесу Горького в фарс, когда действие стремительно развивается, наполнено суетой, путаницей, резкими жестами, а все ситуации и поступки персонажей доведены до абсурда. Как известно, высокое сейчас не в чести. Трагедиям зритель не верит: льющиеся слезы на современной сцене вызывают только недоумение. Фарс, конечно, смотрится выигрышней. Утрированы почти все герои, они истерики, и время их истеричное: нервами больна страна, нервами больна семья, и сам герой мучается от болезни нервами.

А ведь это пьеса, полная шекспировских страстей, и имеет несколько планов: распад страны — действие происходит накануне и во время Февральской революции; распад семьи — она остервенело делит деньги умирающего; и самое главное — прямо на наших глазах происходит умирание сильного человека с его самыми сокровенными мыслями, с его попытками удержаться в этой жизни и экзистенциальным страхом смерти. «Что ты есть — жизнь?» — задается вопросом Горький/Булычов в этой пьесе. «Что это за жизнь была?» — спрашивает себя и зрителей Егор Булычов/Максим Горький. И итог этот страшный для героя. «Понимаешь… какой случай… не на той улице я живу! В чужие люди попал», — говорит Булычов.

Но в постановке мысли заменены визгом, раздумья об эпохе — дверным грохотом, а хаос на сцене, видимо, должен показать нам приближающуюся революцию. Много шума из ничего? Актеры играют на высоком регистре, и вместо внутреннего напряжения получается надрыв, и ты перестаешь верить и актерам, и героям. Константин Райкин показывает чудеса физической выносливости и голосовых связок. Агриппина Стеклова играет две роли сразу, а Тимофей Трибунцев — кажется, шесть. В постановке также заняты Денис Суханов и Полина Райкина. Мы перечислили некоторых актеров, как требует того жанр рецензии, но обсуждать их игру не имеет смысла: они известные и состоявшиеся актеры «Сатирикона» и здесь выполняют всего лишь режиссерскую установку.

Мы, конечно же, все знаем, что современный театр — режиссерский еще со времен наших трех корифеев, Станиславского с Немировичем и Данченко, поэтому режиссер сам себе бог, а пьеса сегодня — всего лишь литературный материал, не более чем повод для постановки. Режиссер так увидел и так поставил. Поэтому и взятки с него гладки: это его право, его видение. Право-то его, но хотелось бы как минимум услышать текст и увидеть игру актера — и встретиться с Горьким.

Ну а если говорить, собственно, об этой пьесе Максима Горького, то это, конечно, спор со «Смертью Ивана Ильича» Льва Толстого. Там тоже умирает, но чиновник, у которого вдруг закололо в боку. Это толстовская повесть об одиночестве предсмертия, когда человек остается один на один с приближающимся концом. Мучения — да, разочарования — да, но все же одно из последних слов этой повести — «радость». «Вместо смерти был свет… — Так вот что! — вдруг вслух проговорил он. — Какая радость!» А что у Горького? Егор Булычов в конце зовет: «Эй… кто-нибудь, черти!» Вот что ждет этих двух разных героев: одного — радость, а другого — черти. Так Горький полемизирует с Толстым, и так в русской литературе перекликаются ее разные голоса.

Горький был бы не Горький, если бы просто использовал чужой сюжет. Он связал его с болезнью времени — с революцией. И тут же противопоставил этой семейной и революционной суете одиночество человеческой жизни, которой на пороге смерти все равно до дел земных, до этих социалистических и иных революций. Он уже не здесь, хотя еще и не там. И главный буревестник революции (Горький) прекрасно на самом деле все это знает. Как настоящий художник. А для того чтобы «сделать» этот маленький драматический шедевр, Горькому понадобилось всего лишь 70 страниц. В моем случае это сильно потрепанный томик пьес 1953 года, который я очень люблю.

Прочтите Горького, а потом сходите в театр «Сатирикон» — но не для того, чтобы согласиться или не согласиться со мной, а чтобы подумать об этой постановке, об этой пьесе и о том, что нас всех ждет. Радость? Черти?

Модный образ — виджет 290 px

Алексей Тарасов

Главный редактор

Фото: Александр Иванишин / пресс-служба
Источник: Клео.ру