Актер Евгений Ткачук: «Привык участвовать в более тяжелых психологических проектах, привык в «кишках копаться»

Актер – об опыте кулачных поединков, ролях, о которых не мечтают и своем конном театре "ВелесО".

автор Катерина Кулагина

4 декабря в российский прокат вышла приключенческая история, развернувшаяся в Российской империи на рубеже XIX и XX веков, – «Волчок». Роли в картине сыграли актеры Евгений Ткачук, Марк-Малик Мурашкин, а также Андрей Смоляков, Сергей Маковецкий, Юлия Хлынина. За день до выхода в широкий прокат в московском кинотеатре «Октябрь» состоялась светская премьера, на которую съехались практически все виновники торжества. Исполнитель главной роли – кулачного бойца по прозвищу Волчок – Евгений Ткачук ответил на вопросы журналистов, а также признался, что кулачным боем не занимался никогда, и это был его первый, но весьма удачный опыт. Пора на ринг!  

– Евгений, можете немного рассказать о сюжете фильма. О чем он? Кто ваш герой? 

– Тринадцатилетний дворянин и сирота Ваня Огарев бежит из Москвы в Нижний Новгород, спасаясь от убийц, нанятых родным дядей. Помощь ему приходит в лице угрюмого и непобедимого кулачного бойца Волчка, которого, собственно, я и играю. Поначалу мой герой – персонаж эгоистичный, существующий только ради своих понятий и желаний. Но, познакомившись неожиданным, в общем-то, образом с мальчиком, он со временем осознает, что есть, за что бороться. С удивлением понимает, что и он способен на чувства, эмоции и привязанности. Волчок был, пусть и непобедимым, но просто бойцом, который в течение фильма становится героем, воином, способным к самопожертвованию. Если для бойца главное, во что бы то ни стало победить, то для воина – защитить. Ценности немного другие становятся. Человечнее. 

– Вы сразу согласились на роль?  

– Когда прочитал сценарий, то да, сразу: «Класс! Давайте пробовать!». Историческое приключенческое кино было интересно мне всегда. Тем более семейное, рассказывающее о перестройке сознания человека, который в процессе истории начинает ценить рядом находящихся людей и переосмысливать саму идею жизни.

Я вообще привык участвовать в более тяжелых психологических проектах, привык в «кишках копаться», доставать самые низы человеческого сознания, а здесь был такой, можно сказать, легкий формат, ничего из вышеперечисленного не требовалось, и для меня, собственно, в этом и была самая сложность.

– В фильме очень много трюков, погонь, кулачных боев. Вы сами все выполняли или были дублеры?  

– Процентов 90 – поучаствовал сам. Но в каких-то сценах, в некоторых планах мое непосредственное участие просто не требовалось – общие планы, вид издалека. И тогда на мое место приходили дублеры. Их было трое. Не припомню уж каких-то супер сложностей, с которыми я бы столкнулся на съемочной площадке… если что-то сначала не получалось, то на втором-третьем дубле в режиме рабочего процесса срасталось в нужное.    

– А кулачному искусству обучались? 

– Конечно. Признаться, до этого проекта я никогда не занимался боевыми искусствами. Помню, дрался в школе на заднем дворе в последний раз. Никакого опыта, соответственно, на ринге у меня не было. За пару месяцев до начала съемок я приступил к тренировкам, занимался кулачным боем часа по три в день с разными мастерами, главным моим тренером был Анвар Нурмухамедов. Вместе мы искали свой стиль – стиль Волчка. Мне кажется, у нас получился такой собирательный образ русского бойца, а как уж он получился, покажет время. Первым делом тренер ставил мне ноги: если ноги не работают, то не до рук. Учили правильно двигаться – так, чтобы быстрее, чем противник, ставили удары и защиты.

Кулачный бой – это было для меня достаточно ново и сложно, забирало огромное количество времени и сил, но погрузиться мне было интересно, и занимался я с большим любопытством. Даже массу набрал! Думаю: «Ничего себе! Становлюсь похожим на настоящего бойца!»

Фото: Иван Пономаренко / пресс-служба фильма "Волчок""

– А что для вас было самым сложным в процессе съемок?

– Пожалуй, полеты на самолетах. Долго-долго лететь, потом спрыгивать на поезд. Это было утомительно: полдня висеть – тяжело, руки отказывали. Чемпионат по кулачному бою снимали пять дней, тоже было довольно сложно и долго. Хотя надо отметить, что вся хореография поединков была всегда тщательно продумана и отрепетирована.

– Как вам работалось с такими актерами, как Смоляков и Маковецкий?  

– Всегда счастье работать с такого рода крупными артистами. Пребывать в одной задаче. Это любовь. Хочется еще!

– Евгений, а есть роли, о которых вы мечтаете?  

 – Знаете, не привык мечтать о ролях. Работа есть, не жалуюсь. Думаю, что вернее не роль ожидать, а искать внутри какие-то темы, которые волнуют. Мне кажется, от этого и роли могут сами притягиваться. Важно эту возможность и способность артисту не терять.

А говоря о желаниях, то мечтаю, чтобы у моего театра «ВелесО» нашлось подходящее место где-нибудь в центре Санкт-Петербурга! Вот чтобы прямо выходя из метро, зрители могли к нам попадать. Очень я на это уповаю и мечтаю. Да и лучший год для этого наступает – посвященный лошади. 

Открывая искусство душевнобольных: музей «Гараж» представляет перевод книги Джона Макгрегора

В конце сентября издательская программа музея «Гараж» презентует перевод книги канадского историка искусства Джона Макгрегора.

автор Юлия Крышевич

Книга называется «Открытие искусства душевнобольных» (на англ. The Discovery of the Art of the Insane). Труд вырос из докторской диссертации автора и стал одним из первых исследований в области творчества «безумцев». Макгрегор изучал рисунки пациентов психолечебниц, работая на стыке искусствознания и психоанализа.

За рубежом книга Макгрегора увидела свет в далеком 1989 году, с тех пор она была переведена на три европейских языка, а также на японский. Факт выхода книги на российский рынок – настоящая удача, ведь изначально писатель не планировал переводить свое детище на русский язык. Команда музея «Гараж» посвятила работе над изданием более двух лет.

Фрагмент книги «Открытие искусства душевнобольных» Джона Макгрегора. Предоставлено пресс-службой музея «Гараж»

Структура книги состоит из 16 глав: в первых двух Макгрегор знакомит читателя с ролью творца в меняющихся жизненных обстоятельствах – теряющий рассудок живописец в противостоянии с лечащей его системой, а также с самим собой. Затем автор переходит к конкретным фигурам, таким как художники Адольф Вельфли, Джонатан Мартин, Уильям Нойес, критик искусства душевнобольных Марсель Режа, психиатр и коллекционер Ханс Принцхорн и другие. Не обходит вниманием писатель и художественные направления, связанные с состоянием безумия: экспрессионизм, ар-брют, сюрреализм – на протяжении веков искусство отражало и впитывало настроения не только отдельных людей, но и времени, наполняющих его событий, страхов и надежд. Книга изобилует иллюстрациями, права на включение которых любезно предоставили известные арт-институции.

Клео.ру поговорил с научным редактором издания, Ксенией Квашниной о новинке, актуальности темы, «русском Принцхорне» и триумфе иррационального в искусстве.


– Книга Джона Макгрегора была издана на английском в конце 1980-х. В чем актуальность разговора об искусстве душевнобольных сегодня?

– Мне кажется, здесь важно разделять актуальность самой книги и актуальность темы, которой она посвящена. Когда The Discovery of the Art of the Insane вышла в 1989 году, издательство представляло ее как первое систематическое историческое исследование искусства душевнобольных. Но Макгрегора больше интересовала история открытия «безумных» рисунков обществом: как произведения, которые долгое время игнорировали, уничтожали или рассматривали исключительно как симптомы заболевания, постепенно стали восприниматься как самостоятельные визуальные высказывания. Именно влияние творчества больных с психиатрическим опытом на профессиональное искусство, прежде всего на экспрессионизм и сюрреализм, остается одной из важнейших линий книги.

Фрагмент книги «Открытие искусства душевнобольных» Джона Макгрегора. Предоставлено пресс-службой музея «Гараж»

Несмотря на то, что работа Джона Макгрегора вышла в 1989 году, она не устарела. Изменилась оптика ее чтения. Книга «Открытие искусства душевнобольных» необходима для понимания того, как вообще возникла наша способность видеть искусство там, где прежде видели исключительно патологию. Именно эту сложную историю превращения медицинского документа в эстетический объект Макгрегор реконструирует на протяжении всей книги.

– Упоминает ли Макгрегор в своей работе искусство русских художников? Какие моменты в книге, на ваш взгляд, могут показаться узнаваемыми или просто особенно заслуживающими внимания у русскоязычного читателя?

– В структуре книги последовательно рассматриваются Великобритания, Франция, Италия, Германия, Швейцария, затем экспрессионизм, сюрреализм, психоанализ и Жан Дюбюффе. Отдельной главы о России или отечественной психиатрической и художественной традиции нет. Однако доктор Макгрегор упоминает русского психиатра Павла Ивановича Карпова, который коллекционировал работы душевнобольных.

Отсутствие материалов о России особенно интересно, потому что позволяет исследователю обнаружить удивительно близкие процессы и провести важные параллели. Не зря Павла Карпова называют «русским Принцхорном».

– Согласитесь ли вы с точкой зрения автора о том, что в последнее время в искусстве иррациональное возобладало над рациональным, был наконец найден баланс между архаическим и традиционно приемлемым? Можем ли мы здесь говорить об обретении зрелости (психической и художественной) участников процесса?

– Я бы согласилась с доктором Макгрегором лишь отчасти. В искусстве XX века действительно резко расширилась область допустимого: авангард, сюрреализм обращались к бессознательному, автоматизму, детскому рисунку и творчеству душевнобольных. Но говорить о победе иррационального над рациональным или об окончательно найденном балансе, на мой взгляд, слишком категорично.

Фрагмент книги «Открытие искусства душевнобольных» Джона Макгрегора. Предоставлено пресс-службой музея «Гараж»

Не стала бы я заявлять и о «психической зрелости» участников процесса: художественное произведение не позволяет судить о психическом здоровье или зрелости автора. О художественной зрелости можно говорить только применительно к конкретному художнику и развитию его собственного языка.

Если здесь и уместно понятие зрелости, то скорее в отношении культуры восприятия: мы постепенно научились видеть в таких произведениях не симптом и не курьез, а самостоятельное художественное высказывание, не сводя автора к его диагнозу.

Возрастное ограничение: 18+

Юлия Крышевич

Редактор раздела «Искусство»

Фото: предоставлено пресс-службой музея «Гараж»
Источник: Клео.ру