Первой премьерой юбилейного 70-го сезона в «Современнике» стала постановка «Женитьба Бальзаминова» режиссера Сергея Газарова. В его авторской версии главный герой пьесы Александра Островского Бальзаминов вовсе не инфантильный юноша, а взрослый трогательный романтик, мечтатель, философ, этакий настоящий русский Дон Кихот. По словам Газарова, в спектакле сохранилась изначальная блестящая комедийность, но при этом добавлены современные размышления о свободе, мечте и внутреннем мире человека.
– Сергей Ишханович, почему именно на эту пьесу Островского вы обратили внимание? В чем, на ваш взгляд, ее актуальность?
– Великая драматургия остается актуальной во все времена. Меня всегда захватывала эта история о поиске счастья.
Нет человека, который не искал бы своего счастья. Так человек устроен. Просто попробовать понять, что же это такое – счастье? Какое оно? Как выглядит? Может быть, счастье – найти свою любовь? И эта история о жизни, которую каждый человек строит у себя в голове самостоятельно.
И эта жизнь в голове у Бальзаминова удалась. Во сне. В нем он как раз тот человек, у которого все получается, которого все любят и признают, там он может делать все, что хочет. И вообще он там, как сам признается своей маменьке, – высокий стройный блондин.
– Что для вас наиболее важно в театральной постановке в целом?
– Театр – это живое искусство. Ему нет альтернатив. И вчера, и завтра в театр будут ходить только за тем, чтобы посмотреть на жизнь живого человека, здесь и сейчас, у тебя на глазах. И если начинаешь понимать, что это про тебя, значит, спектакль получился. Что касается этого спектакля, то пьеса Островского настолько великая и многосмысловая, что каждый режиссер сможет найти в ней свою версию, свой смысл.
– И какова ваша версия?
– Фабула и пьесы, и спектакля проста: чиновник невысокого уровня Михайло Дмитрич Бальзаминов мечтает о богатой и счастливой жизни, достичь которой можно лишь с помощью удачного брака. В своих мечтах он превращается то в могущественного генерала, то в монарха, устанавливающего в мире гармонию и справедливость. Главное здесь – это поиск простого человеческого счастья, которого нам всем так не хватает. Каждый из нас понимает его по-своему и каждый стремится его найти.
– Вы что-то своего прибавили пьесе?
– Да разве можно за Александром Николаевичем дофантазировать? Нет!
Я вообще активный противник дописывать за классиков или за любую хорошую драматургию.
Делать этого не собираюсь, зачем? Я просто пытаюсь в этой многоярусной драматургии вычитать то, о чем буду делать спектакль.
– Как проходил кастинг, как отбирали актеров на роль?
– Из чувств. В театре этот процесс немного другой, чем в кино. Кастинг относительный. Но если ты себе уже видишь героя в данной драматургии, если уже понимаешь, как ты его будешь развивать, какие качества, то выбор делать проще. У каждого из нас есть определенные амплуа. Вот если я вдруг возьму и выйду на сцену в роли Ромео, например, то вы удивитесь или лишний раз в буфет сходите за шампанским.
– Вы отметили, что декорации к спектаклю – отдельный восторг. Что в них необычного?
– Это тот самый случай, когда сценография становится полноправным участником действия, погружая зрителя с головой в атмосферу пьесы. На сцене перед нами предстает купеческая столица с ее уютной патриархальностью, социальными контрастами и, конечно, заборами. Заборы разного уровня и качества – не просто фон, а красноречивый рассказ о жизни их обитателей. Мы все с вами ездим по Подмосковью и уже научились по заборам определять, какой уровень жильца за ними. Так есть и так было. Вот я совсем недавно из Костромы вернулся, где Островский достаточно много времени провел. Так какие там заборы! До сих пор стоят настоящие, «прожитые». На каждой доске – эпоха. Ну, вот и у нас есть и заборы, и сословия.
