Максиму Горькому в последнее время не особо везет на российской сцене — ставят его год от года все меньше, хотя драматург он, что называется, из первого ряда. Чаще всего ставят его ранние пьесы — «Мещане» и «На дне». Остальные горьковские драматургические сочинения в театре бытуют редко, поэтому, когда московский «Сатирикон» представил спектакль по поздней пьесе Горького «Егор Булычов и другие» (в «Сатириконе» спектакль имеет название «Накануне» — по первому наименованию этой пьесы, 1932 г.), где главную роль промышленника Егора Булычова исполняет Константин Райкин, то, конечно, это не могло не заинтересовать столичную публику.
Выбор режиссером этого спектакля Николая Рощина не случаен: он уже ставил в питерской Александринке «Дети солнца» Горького, и его, видимо, посчитали достойным специалистом по главному советскому классику то в СССР.
В основе горьковской пьесы — семья Егора Булычова, то есть, как говорится в таких случаях, «мысль семейная». Перед нами смертельная болезнь главы семейства и распад семьи.

Сцена спектакля представляет большую залу, в которую из множества дверей с дикими криками выбегают члены семьи Булычова и постоянно хлопают дверями. Николай Рощин намеренно делает спектакль, что называется, на голом нерве, взвинчивая и темп движений на сцене, и темп диалогов. Так, видимо, по мысли режиссера, растет накал страстей. Не случайно постановка лишена даже антракта, чтобы, как я понимаю, актеры и зрители не сбились с заданного ритма.
Однако разобрать в этом хлопанье дверями и крике, что зачастую говорят герои, очень сложно. Николай Рощин превратил эту пьесу Горького в фарс, когда действие стремительно развивается, наполнено суетой, путаницей, резкими жестами, а все ситуации и поступки персонажей доведены до абсурда. Как известно, высокое сейчас не в чести. Трагедиям зритель не верит: льющиеся слезы на современной сцене вызывают только недоумение. Фарс, конечно, смотрится выигрышней. Утрированы почти все герои, они истерики, и время их истеричное: нервами больна страна, нервами больна семья, и сам герой мучается от болезни нервами.
А ведь это пьеса, полная шекспировских страстей, и имеет несколько планов: распад страны — действие происходит накануне и во время Февральской революции; распад семьи — она остервенело делит деньги умирающего; и самое главное — прямо на наших глазах происходит умирание сильного человека с его самыми сокровенными мыслями, с его попытками удержаться в этой жизни и экзистенциальным страхом смерти. «Что ты есть — жизнь?» — задается вопросом Горький/Булычов в этой пьесе. «Что это за жизнь была?» — спрашивает себя и зрителей Егор Булычов/Максим Горький. И итог этот страшный для героя. «Понимаешь… какой случай… не на той улице я живу! В чужие люди попал», — говорит Булычов.
Но в постановке мысли заменены визгом, раздумья об эпохе — дверным грохотом, а хаос на сцене, видимо, должен показать нам приближающуюся революцию. Много шума из ничего? Актеры играют на высоком регистре, и вместо внутреннего напряжения получается надрыв, и ты перестаешь верить и актерам, и героям. Константин Райкин показывает чудеса физической выносливости и голосовых связок. Агриппина Стеклова играет две роли сразу, а Тимофей Трибунцев — кажется, шесть. В постановке также заняты Денис Суханов и Полина Райкина. Мы перечислили некоторых актеров, как требует того жанр рецензии, но обсуждать их игру не имеет смысла: они известные и состоявшиеся актеры «Сатирикона» и здесь выполняют всего лишь режиссерскую установку.
Мы, конечно же, все знаем, что современный театр — режиссерский еще со времен наших трех корифеев, Станиславского с Немировичем и Данченко, поэтому режиссер сам себе бог, а пьеса сегодня — всего лишь литературный материал, не более чем повод для постановки. Режиссер так увидел и так поставил. Поэтому и взятки с него гладки: это его право, его видение. Право-то его, но хотелось бы как минимум услышать текст и увидеть игру актера — и встретиться с Горьким.

Ну а если говорить, собственно, об этой пьесе Максима Горького, то это, конечно, спор со «Смертью Ивана Ильича» Льва Толстого. Там тоже умирает, но чиновник, у которого вдруг закололо в боку. Это толстовская повесть об одиночестве предсмертия, когда человек остается один на один с приближающимся концом. Мучения — да, разочарования — да, но все же одно из последних слов этой повести — «радость». «Вместо смерти был свет… — Так вот что! — вдруг вслух проговорил он. — Какая радость!» А что у Горького? Егор Булычов в конце зовет: «Эй… кто-нибудь, черти!» Вот что ждет этих двух разных героев: одного — радость, а другого — черти. Так Горький полемизирует с Толстым, и так в русской литературе перекликаются ее разные голоса.
Горький был бы не Горький, если бы просто использовал чужой сюжет. Он связал его с болезнью времени — с революцией. И тут же противопоставил этой семейной и революционной суете одиночество человеческой жизни, которой на пороге смерти все равно до дел земных, до этих социалистических и иных революций. Он уже не здесь, хотя еще и не там. И главный буревестник революции (Горький) прекрасно на самом деле все это знает. Как настоящий художник. А для того чтобы «сделать» этот маленький драматический шедевр, Горькому понадобилось всего лишь 70 страниц. В моем случае это сильно потрепанный томик пьес 1953 года, который я очень люблю.
Прочтите Горького, а потом сходите в театр «Сатирикон» — но не для того, чтобы согласиться или не согласиться со мной, а чтобы подумать об этой постановке, об этой пьесе и о том, что нас всех ждет. Радость? Черти?
