Вступление

Заголовок 2

А надо сказать, что это простое ежедневное действие дед превратил в какой-то ритуал. На улицу он редко выходит, ноги больные, живем мы на седьмом этаже, а лифтом упрямый старик пользоваться наотрез отказывается. Но вынос мусора по утрам — это для него дело святое. Ровно в 9.30 наполненное мусором ведро уже ждет в коридоре. Дед, не спеша одевшись, прилепит на седую, лысоватую голову плоский блин выгоревшей от старости кепчонки, потом пошарит в кармане, проверит, не забыл ли взять с собой папиросы, удовлетворенно скажет: «Ага, туточки!» и, взяв ведро, начнет медленно, придерживаясь одной рукой за перила, спускаться вниз. Выполнив свой долг, дед непременно задержится возле подъезда поболтать с бабульками, сидящими на лавочке, да покурить с соседом дядей Ваней, дни напролет копающемся в многострадальном нутре старенького «Москвича».

Заголовок 3

Вынос

А тут ушел, нет и нет его. Мать уже даже задергалась — где дед-то? Наконец явился. Взволнованный, притащил с собой какой-то рваный мусорный пакет. Рассказывает: «Представь себе, Наденька, вытряхиваю я ведро, смотрю — молодые парень с девицей выкидывают рядом со мной этот пакет, а из него, не поверишь, высыпаются альбомы с фотографиями, связки старых писем, документы какие-то… Глянул я — а письма-то старые, треугольничками, знать — фронтовые. Давай я стыдить молодежь: «Что ж вы делаете-то?» А они смеются: «А это, дед, вовсе и не наше. Мы квартиру снимаем, и хозяева разрешили нам все это барахло на помойку выкинуть». Стою я, Наденька, смотрю, как все эти свидетельства былого, приметы чьей-то судьбы ветер разносит, и сердце щемит. Как же так, думаю, самое святое — память семейную — на свалку. Собрал я все обратно в пакет и вот, принес… Нехорошо им там среди грязи и мусора лежать, как думаешь, Наденька?» Говорит, а у самого губы так и прыгают. Мать, конечно, сразу в крик, мало, мол, деду того бумажного мусора, который пылится в его комнате, так он еще с помойки всякий чужой хлам в дом тащит. Мать, вообще-то не злая, просто аккуратистка страшная, день-деньской все трет да моет. Я глянул в пакет — действительно, какие-то ветхие конверты с поблеклыми надписями, чьи-то почетные грамоты, альбомы, в них старые, сильно выцветшие, с заломленными и кое-где оборванными углами фотографии, а на них — чужие семейства, малыши в старомодных матросках, улыбчивые, гладко причесанные девушки, суровые военные в форме. Подумал: мать права — зачем нам чужой семейный архив, если даже законные наследники с ним так немилосердно расправились.

Выделение

Дед мой — фронтовик, кажется, в войну он был пулеметчиком, у него и медали есть, и ордена. В последние годы им овладела странная идея — записать все свои воспоминания о военном лихолетье, такие своего рода фронтовые мемуары. Хочу, говорит, чтобы мои внуки и правнуки увидели историю глазами простого солдата, чтоб знали правду о войне такой, какая она была, без прикрас. Сидел за столом, что-то писал, иногда надолго задумываясь, потом перечитывал, зачеркивал, снова строчил в тетрадке. Иногда жаловался мне: «Эх, неважнецкий я писатель, Лешка, вроде вот они, нужные слова в голове, хватай за хвостик да вытягивай. Ан нет, на бумаге все как-то не так выходит» и просил: «Ты ж пограмотней меня, в школе сочинения пишите, тебя вон учительница завсегда хвалит, помог бы мне с моими рукописями разобраться. Я б тебе рассказывал, а ты бы записывал» . Ну странный дед, будто у меня других дел нет. Да и скучно мне все это, если честно. Я, когда маленький был, помню, все приставал к деду: расскажи да расскажи мне про войну. Дед тогда улыбался и трепал меня по голове: мал ты еще для таких рассказов, вот подрастешь, тогда расскажу. Сейчас я вырос, и мне все это стало неинтересно. В школе и так достали с этой историей, терпеть ее не могу, все эти даты перемешиваются и путаются в моей голове, а тут еще дед со своими воспоминаниями.

Примечание

Раньше на месте нашей новостройки был старый район с избами. Их все уже давно снесли и построили на их месте многоэтажки. А этот домик один сохранился. Сносить его нельзя, историческая память, в нем в прошлом веке жил какой-то писатель-революционер, уж не помню какой, хотя табличка с его именем на домике висит. Вот, значит, жил он там, книги свои революционные писал. Городские власти нет-нет да и вспомнят про этот дом, все собираются в нем музей открыть, да только воз и ныне там. Так и стоит это убожество, нелепое на фоне стройных рядов светлых многоэтажек, всем глаза мозолит и вид из окна портит. Лучше бы на его месте хоккейную коробку поставили, нащи пацаны давно мечтают, а так приходится в соседний двор ходить.

Да что я все про этот дом. Дался он мне тоже. Дед вот ляпнул однажды: «Я, Лешка, навроде этого дома». «В смысле?» — не понял я. Дед посмотрел на меня внимательно, вздохнул и, отвернувшись опять к окну, тихонько пробормотал: «Умру я, перебирайся в мою комнату. Ты вона уже какой здоровый вымахал, а все с сестрой младшей вместе ютишься». Меня обдало жаром от неожиданности: «Ты чего, дед! Не надо мне отдельной комнаты, живи, чего ты в самом деле, дед!» Я ему это совершенно искренне сказал, хотя, признаться, в голове поначалу юркой змейкой мелькнула-таки противная мыслишка: хорошо бы, мол, действительно свою комнату иметь, а то сил нет, как надоело с Ленкой жить: сопли, слезы, куклы, мишки.

Примечание слева

Придет, помню, со смены и зовет меня: «Лешка, иди скорей, я тебе гостинец от зайчика принес». Сумка у деда тогда такая была, кожаная, коричневая, навроде портфеля, он с ней всегда на работу ходил. Откроет ее и достает оттуда конфеты, пряники, печенье. А они все обсыпаны табачной крошкой. Дед оттряхнет их и мне сует. Я радуюсь, и такими они мне вкусными кажутся, уплетаю за обе щеки. И хотя в вазочке на кухне вроде такие же лежат, ан нет — «от зайчика» слаще. Потом-то я вырос, понял, что дед меня дурил, не было никакого «зайчика», просто он с собой из дома сладости брал на работу, чаю попить, а что осталось — назад приносил…

…Дед умер внезапно и совсем неожиданно. С утра он, как обычно, вынес мусор, поднялся, зашел в комнату. Я как раз в школу собирался, стоял уже одетый в прихожей. Мама зашла к деду, что-то весело рассказывая на ходу, и вдруг резко замолчала. У меня, не знаю отчего, екнуло сердце.

Colored

Спустя две недели после похорон я пришел из школы и увидел у дверей мусорные пакеты и большую картонную коробку. Теперь, после смерти деда, его обязанность по выносу мусора перешла ко мне. Мать как раз делала уборку в дедовой комнате, мы решили, что после небольшого ремонта я перееду туда. Я взял коробку и пошел вниз. Подойдя к помойке, я украдкой вытащил из кармана сигареты, встал так, чтобы меня не было видно из наших окон, и закурил. Коробка стояла на земле, ветер ворошил лежащие в ней белые листы. Я пригляделся: они все сплошь были исписаны знакомым неровным почерком. Взгляд выхватывал корявые фразы. Это были дедовы черновики.

Сигарета потихоньку тлела, а я все не мог оторваться от чтения. Пошел снег, первый в этом году. Дед очень любил первый снег, радовался ему, как ребенок. Больше он его никогда не увидит. Я замерз. Курить больше не хотелось, во рту было горько, я без конца сплевывал слюну. В коробке, кроме рукописей, лежал и старый дедов портфель. Тот самый… Я с трудом разомкнул заржавевшую застежку. Изнутри пахнуло смешанным запахом табака и ванили. Порывшись внутри, я достал оттуда слипшуюся карамельку. «Последний подарок от "зайчика"», — подумал я и сунул конфету в рот. Она была каменно-твердой и сильно горчила. Я стоял еще долго, пялясь на содержимое коробки. В голове не было ни одной мысли, я просто стоял и смотрел, как бумага, припорошенная снегом, намокала и расплывались чернила…