С
утра выпал первый снег. Огромные белые пушистые хлопья медленно кружились
в воздухе, постепенно cпускаясь все ниже и ниже, словно танцевали, подчиняясь
собственному мотиву. Некоторые снежинки тут же сливались с грязью на асфальте,
превращаясь в обычную сырость, другие задерживались на пожухлой траве,
постепенно сплетаясь в легкое холодное покрывало — кружевной подарок земле
от царицы-зимы, вступающей в свои права.
Мария Николаевна поднялась с кресла, медленно подошла к
окну, отдернула тяжелые темно-желтые шторы и долго смотрела на предрассветный,
еще наполовину спящий, город, тонущий в полупрозрачной белой пелене снега.
Она любила этот город. Она прожила здесь всю свою жизнь и каждая улочка,
каждый перекресток, каждая аллея были для нее родными, скрывали ее воспоминания,
помнили отрывки ее детства, хранили наивные мечты ее юности….
Где-то вдали маячили в белой дымке тусклые огоньки — это
светились несколько окон чьих-то чужих квартир, беспорядочно разбросанные
по темным махинам выстроенных в ряд домов. Иногда слышался шум проезжающих
машин — легкий шелест шин по асфальту. Город начинал просыпаться…. Мария
Николаевна слегка поморщилась, непроизвольно коснувшись рукой левой стороны
груди — в последние годы сердце все чаще и чаще напоминало о себе тупой
ноющей болью.
Она вернулась в глубь комнаты, опустилась в глубокое кресло,
щелкнула выключателем старой настольной лампы с плетеным бежевым абажуром,
стоящей на ночной столике, протянула руку, чтобы поднести поближе к подслеповатым
глазам одиноко лежавший на краешке столика лист бумаги, хранящий несколько
сиротливо разбросанных строк, наскоро нацарапанных неровным почерком —
почерком ее дочери. Настя писала редко. Последнее ее письмо Мария Николаевна
получила около трех лет назад, под Рождество — Настя писала, что у нее
все замечательно, что они с мужем недавно вернулись из Испании, где провели
незабываемые 10 дней, жаловалась, что к сожалению не может пока что выкроить
даже пару дней, чтобы навестить мать, но обязательно обещает сделать это
при первой возможности. Все ее новости уложились в нескольких десятках
строк, которые Мария Николаевна знала наизусть, — она уже и не помнила,
сколько раз перечитывала это письмо. Вот и сейчас дрожащими руками она
положила листок к себе на колени и долго смотрела на него, словно пытаясь
прочесть еще хоть что-то между строк, потом перевела взгляд на фотографию,
так много лет живущую на полке рядом с темными тиснеными переплетами книг.
Из-за рамки ей улыбались любимые глаза дочери. Как же давно это было….
В последнее время Мария Николаевна с болью чувствовала,
как отдаляется от нее Настя — ее поглотили домашние заботы, перспективная
работа, стремление сделать карьеру…. Она не винила ее — она просто жалела,
что уже несколько лет сама была не в состоянии проехать чуть меньше пары
сотен километров, потратив всего три с половиной часа, чтобы заглянуть
в глаза дочери, стоя перед ней, обнять, нежно погладить по каштановым
волосам — совсем как когда-то в детстве, когда Настя так любила класть
голову ей на колени и рассказывать обо всем, что случилось с ней за день….
Иногда тишину пустой квартиры нарушал резкий телефонный
звонок и Мария Николаевна, снимая трубку, с затаенной надеждой ожидала
услышать приглушенный расстоянием голос дочери. Настя звонила очень редко,
и никогда не разговаривала долго — ей хватало пяти минут, чтобы узнать,
как дела и сообщить, что она в порядке. Потом Мария Николаевна несколько
секунд задумчиво гладила телефонную трубку, словно она могла сохранить
еще хоть на миг интонацию любимого голоса, и слабая улыбка играла на морщинистом
лице. Что-то снова слабо кольнула в сердце.
Взглянув на часы, Мария Николаевна вздохнула — пора принимать
очередную порцию таблеток, которые за последние четыре месяца успели заполонить
весь шкафчик на кухне. Она понимала, что они вряд ли помогут ей избавиться
от болей в груди, но продолжала следовать наставлениям врачей — когда
она в последний раз провела в клинике почти две недели, они долго объясняли
ей, что это необходимо, пытаясь нарисовать всю сложную картину ее состояния.
Мария Николаевна только слабо улыбнулась: «Доктор, от судьбы не уйдешь,
Вы же знаете лучше меня, что мне осталось недолго».
Она провела в клинике несколько долгих дней, но в отличии
от других пациентов она не рвалась поскорее выйти оттуда — дома ее никто
не ждал. Единственное, что ее волновало — Настя ничего не знала о том,
что с ней и где она. А вдруг она будет звонить? Она никого не застанет
дома в течении нескольких дней, и может испугаться, подумав, что случилось
что-то страшное. Она не хотела волновать дочь.
— А Ваши родные знают, что вы здесь? — спросила однажды медсестра, протягивая
ей таблетку и стакан воды.
Мария Николаевна подняла на нее ласковые старческие глаза, хотела что-то
спросить, но потом передумала и просто покачала головой.
— Нет.
Настя позвонила через несколько дней после того, как Мария
Николаевна вернулась домой, выписавшись из больницы.
— Как ты, мама? — раздался ее приятный, грудной голос, — я звонила пару
дней назад, тебя не было дома.
— Да, я…. Да, Настюша, меня не было, — улыбнулась в трубку Мария Николаевна,
— все в порядке, доченька. Как вы там? Как Борис? Как Оленька?
— Как обычно, Боря уехал в командировку на неделю, Оленька приболела немного
с утра, я не пустила ее в школу.
— Что с ней? — встревожилась за внучку Мария Николаевна.
— Ничего страшного, простыла немного.
Мария Николаевна хотела было сказать дочери, что лучше бы девочке побыть
дома до полного выздоровления и что не нужно поить ее всякими современными
супермикстурами, и что самое лучшее средство от простуды — мед, лимон
и чай с малиновым вареньем. Но она промолчала, зная, что Настя поспешит
буркнуть в телефонную трубку: «Да ладно, мам!»
— Ну ладно, мама, я побегу уже — мне пора, — услышала Мария Николаевна
и с сожалением вздохнула, не желая расставаться с этим голосом, — а то
опоздаю на важную встречу. Скоро позвоню!
— Береги себя, доченька, — улыбнулась Мария Николаевна, — за меня не волнуйся.
— Ладно, ты тоже береги себя. Пока!
Короткие пикающие гудки в телефонной трубке вернули Марию Николаевну к
реальности — она медленно опустила ее на рычаг и тяжелыми шагами направилась
в комнату — почему-то хотелось немного полежать, отдохнуть…. Наверное,
она просто устала, вымоталась.
Закутавшись в теплую пушистую шаль, Мария Николаевна прилегла
на диван — сердце ныло все сильнее. «Таблетку бы надо выпить, — мелькнуло
у нее в голове, когда она закрывала глаза, — И Насте завтра письмо написать».
Словно коснулось что-то вдруг отяжелевших век, и она почувствовала, как
медленно падает в темноту.
…За окном начинало темнеть. Холодный ветер осторожно дотрагивался
до стекол резкими порывами, заставляя их слегка подрагивать. В комнате
повисла тишина. Сквозь нее пробивалось только размеренное тиканье стареньких
настенных часов, висящих над диваном у стены, уже на протяжении многих
лет исправно отсчитывающих секунды, минуты, часы. Лишь внезапный телефонный
звонок вдруг разрезал эту тишину на несколько секунд, и спустя мгновение
повторился снова, потом еще раз. А через минуту в квартире снова воцарилась
тишина — ведь там уже не было никого, кто мог бы снять трубку.
