На главную
 
 
 

Вышивка гладью в музейной витрине
Автор: Ольга Ярцева / 17.10.2002

Вышивка гладью в музейной витринеДом отдыха оказался совсем недалеко от Москвы. Одного дня хватило, чтобы все рассмотреть и нагуляться по его дорожкам. На второй день собрались в Петрищево. Пятнадцать минут на старенькой "восьмерке", и на обочине мелькнул указатель "Петрищево", чуть дальше - "Колхоз имени Зои Космодемьянской".

В деревне по обеим сторонам от широченного газона - добротные молчаливые, немного угрюмые дома, чипсы "Лэйз" в современном сельпо, пустая автобусная стоянка напротив приземистого здания: в пионерские времена, наверное, было столпотворение автобусов со школьниками. Сколько их приезжало сюда, сколько замирало перед знаменитым памятником - бронзовый гордый профиль, короткая стрижка и плечи, перетянутые грубой веревкой, - и никому в голову не приходило спрашивать (а моя дочь-пятиклассница спросила) - "а кто это?", "а что она сделала?", "почему так прославилась?". "Повесть о Зое и Шуре" была чуть ли не программной книжкой. И о ней, и о Гуле Королевой, и о молодогвардейцах, казалось, мы узнавали если не вместе с Незнайкой и Волшебником из Изумрудного города, то с катаевским "Белеет парус", наверняка. А сегодня мама приводит дочку в библиотеку и просит: "Дайте что-нибудь о войне, а то надоели эти вечные монстры и пикемоны". Понятна ее тревога и протест - в конце концов, это несправедливо, чтобы звездами, героинями и образцами для ребенка во всем остались Бритни Спирс или какие-нибудь "Отпетые мошенники". Что-то в душе противится этому. Неестественно это, несправедливо.

…Оказывается, от Москвы невероятно близко. И это значит так ужасающе вплотную подошел тогда фронт. Нам в школе это рассказывали, считали километры. Но когда ощущаешь это расстояние физически, становится немного жутко.

Мы ничего толком не успеваем рассказать дочке, как входим в сумрачный холодный коридор музея. Одинокие посетители, за которыми никто не смотрит и ничего не объясняет. Военная атмосфера, много-много снимков, и тех, на чью юность выпало это время. Как мрачно, скудно, промозгло, голодно. Фотографии темные, старые, увеличенные, нечеткие. Плакаты - грозные, вырывающие тебя из твоего светлого уютного мирка и призывающие туда, в грохот, ужас, тьму… Телогрейки, окопы, печальные худые лица. Летопись той юности… Не уйдешь от действительности на концерт или на стадион поорать, не расслабишься за пивом. Будешь рыть окопы, стоять на ящике у станка в гулком промерзшем цеху. И даже не смеешь мечтать ни о чем другом.

Хочется отодвинуться и сказать - "Ну и что, то - они, а это - мы. Время было другим, и вообще - давно и неправда". Но дочь вдруг толкает: "Смотри, как у нас на уроке труда". Ничего особенного - набор ниток и вполне аккуратная вышивка. Как у любой девочки из их класса. Только эта вышивка за стеклом, в музейной витрине - ее, Зои. Никакой не Жанны Д'Арк, не далекой и чужой героини, а чем-то близкой, так безжалостно, совсем неделикатно, как сама Москва к Петрищево, к нам приблизившейся.

Школьные сочинения - сейчас такие в пятом классе не пишут. Но темы - сегодняшние. Школа - та же. Только давно забытая школьная форма, торжественные линейки, уборка картошки. А в тетрадках - образы Островского, Гончарова, Грибоедова. Почерк аккуратистки. План, выводы - все как положено.

Невзрачная вязаная кофточка - тоже экспонат. Письмо маме о том, как их класс вывезли на картошку, и как кормят, и почему она скучает.

А, собственно, подвиг… Могла бы вообще не ходить в тот сарай, вон он на снимке, длинный и мрачный. Скамейка, на которой она провела последнюю ночь… И снова пройдя по кругу, через анфиладу залов, дочь стоит перед витриной с вышивкой той странной школьницы.

…Смотрительницы, устав ждать, когда уйдут нежданные гости и можно будет в залах погасить свет, ушли в свою каморку. А мы еще долго читаем записи в "Книге отзывов": "Хорошо у вас, только очень холодно", и про то, что благодарны за эту девочку, так как мало за что можно быть благодарным.

…Обратно ехали молча. Дочь смотрела, как удаляются дома этой печальной деревни, как будто, несмотря на ухоженность и устроенность, навсегда принявшие на себя трагический отблеск. Читала на повороте название бывшего колхоза и, наконец, не выдержала:
- Такая молодая и так прославилась! Все ее именем названо, и все о ней знают!

Но не давало покоя ей видно что-то другое: какое-то особое качество этого знания, этой славы. В своей десятилетней жизни, в своей школе она его не встречала.
- А мы в классе говорим только про Бритни Спирс, и даже ее портреты у нас в школе висят…

Слава - это телевизор, это - Ди Каприо, Спайс Герлз, МТV. На худой конец - "Стрелки" или "Отпетые мошенники". А за что надо было все вытерпеть той школьнице? За что такая цена? Родина-смерть-слава? Это что-то совсем особенное и непонятное для пятиклассницы.

Как бы мы ни оберегали ребенка, в какой-то момент значительное и настоящее должно постучать в его сердце. В мечту о Диснейленде имеет право ворваться этот серый стол и изрезанная скамейка, и своей голой неприкрытой правдой сказать нам о том, что, подсчитав часы для английского, компьютера и даже риторики, мы забыли о чем-то важном. Возвышенные идеи, родина, страдание, подвиг, - им нет места в их сегодня маленьких жизнях. Надо ехать на языковую практику в Англию, на каникулы на Кипр и на Красное море. Надо торопиться скупить все диски и журналы со своим кумиром, - и нет времени наклониться над этой вышивкой. Ничем не особенной. Такой же как и у тебя, и у девочек из твоего класса. И тем более понять: как странно, что - не особенной. Что - такой же… Растает ли тогда сердце, как у маленького Кая? И когда как не в детстве ему - сердцу - стать настоящим?



 
 

Что не так с этим комментарием ?

Оффтопик

Нецензурная брань или оскорбления

Спам или реклама

Ссылка на другой ресурс

Дубликат

Другое (укажите ниже)

OK
Информация о комментарии отправлена модератору