На главную
 
 
 

Не будем о грустном
Автор: Домино / 08.04.2015

По утрам в посёлке орут петухи, по вечерам — пьяные мужики. И те, и другие делают это с полной самоотдачей и напряжением всех жизненных сил.

— Увольняешься? А что так? — шеф приспустил очки на кончик носа и взглянул на Нику поверх оправы. Лучше бы он этого не делал: глаза снулой рыбы. Ни жизни, ни нормального человеческого любопытства. Всё-таки увольняется сотрудница, проработавшая десять лет. Финансовый консультант. Безупречная рыбка офисного аквариума, белый верх — чёрный низ, причёска — волосок к волоску, ненавязчивый макияж, духи-намёк.

Ника на минуту задумалась: играть по правилам или без? Вариант дипломатический: грустная физиономия, намёк на некие личные обстоятельства. Вариант грубый: «Надоело кувыркаться с тобой на твоём паршивом диване!»

И вот теперь она свободна. Сухие мушиные лапки больше не коснутся её. Телефон Ники умер для них.

Нет, игры в прошлом. Дождалась начальственной визы и вышла из кабинета, вежливо поблагодарив и плотно прикрыв за собой дверь.

Последнее время Ника чувствовала себя кукольником, решившим обрезать нити, ведущие к марионеткам. Но, как короля играет свита, так и марионетки играют кукольника. Лязгают ножницы. Раз — и, подломив суставчатые ножки, замирают три куколки-старушки. Нике они достались в наследство от умершей пять лет назад матери. Ветераны и инвалиды житейских войн, они привычно приходили в гости, требовали внимания и сочувствия к своим старческим болезням и, не сознавая этого, высасывали из Ники энергию. Когда они уходили, умиротворённые собственными многочасовыми монологами и Никиным состраданием, она чувствовала себя дырявым мешком, из которого с тихим шорохом высыпается жизнь. Их рассказы порождали недуги и немощь в ней самой.

И вот теперь она свободна. Сухие мушиные лапки больше не коснутся её. Телефон Ники умер для них. Старушки, несмотря на склероз, всё поняли и перестали названивать. Она их не приручала (пропади пропадом этот де Сент-Экзюпери!) и не ответственна за них.

Нити, связывающие Нику с подругами Ташей и Леной, были прочнее. Многие годы всё делилось на троих: детский садик, задвинутый в тенистые дворы «хрущёвок»; школьные годы, казавшиеся бесконечными, но завершившиеся в одно мгновение, провинциальный университет. Общие увлечения, сходные вкусы и интересы. Посиделки с мартини и сигаретами, необременительный трёп обо всём и ни о чём. Но в последнее время этот тройственный союз стал тяготить Нику. Он оставлял слишком мало личного пространства, а оно именно сейчас было ей крайне необходимо. Такое большое и пустое, чтобы никто ни любопытным глазом, ни дружеским вниманием, ни трепетной рукой или грубой ногой не вторгался в него.

И то, что не резалось ножницами, легко сломалось через колено. Она просто попросила подруг оставить её в покое, раз и навсегда. Был шок, непонимание, требование объяснений. Ника не стала ничего объяснять, да и как рассказать другому человеку о чувствах, которые не до конца понятны самой себе?

Ника понимала, что и со всеми можно было расстаться мягко, не обижая, не вызывая чувства горького недоумения, но что-то сидевшее внутри неё требовало этой резкости разрыва.

Ника не стала ничего объяснять, да и как рассказать другому человеку о чувствах, которые не до конца понятны самой себе?

Через неделю позвонила Таша.

— Извини, что беспокою. Я всё понимаю, и у меня нет никакой обиды. Каждый имеет право на новую жизнь. Есть один адресок. Подожди, не прерывай! Это деревня на берегу моря. Года три назад я снимала там комнату. Не «люкс», но жить можно. Бонусы: молочко из-под коровки, творожок, сметанка. Там тебя никто не будет искать.

И вот Ника — деревенская жительница. Врастание в пейзанский быт давалось ей не без труда. Особенно досаждали четыре вещи: утренние петухи, вечерние мужики и круглосуточные комары и мухи. Как писал классик: «Ах, лето красное! любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи».

Впрочем, благодаря петухам, Ника просыпалась к первой дойке и бодро спешила в коровник, откуда уже доносились первые звонкие удары струек молока о дно ведра, постепенно переходившие в тугое шорканье. Хозяйка переливала молоко в литровую банку. Ника сдувала лёгкую, воздушную пену, поднимавшуюся над её горлышком, и приникала к ней в затяжном глотке. Парное молоко хранило тепло коровьего вымени и ни с чем не сравнимый запах, животный и живой.

Потом она уходила к морю, тихому, медленными языками лизавшему пёструю гальку. Ника слушала крики чаек, шлёпанье волн в обросших водорослями сваях волнореза, шорох песка, осыпавшегося с обрывистого берега.

Потом счастье кончалось: на обратной дороге Нику подстерегал Толян. Всегда. С точностью пригородной электрички.

Он перегораживал единственную тропу, ведущую от моря, зажатую дремучими зарослями ежевики и облепихи.

И начинался ежедневный «танец», осточертевший Нике, но никогда не надоедавший Толяну. Ему пятнадцать лет. Ника — его любовь. У Толяна ночные поллюции, у Ники — головная боль, потому что маленький мерзавец крадёт её нижнее белье и бегает по деревне, размахивая над головой трусиками.

Нике очень хотелось врезать ему по сопатке, но она, если честно, опасалась получить сдачи от рослого мальчишки. Кроме того, детей нельзя бить, а вот детям красть трусики, по-видимому, можно. Первое время она пыталась с Толяном договориться, но он только пренебрежительно гыкал и нагло таращил бесстыжие зелёные глазищи.

Первое время она пыталась с Толяном договориться, но он только пренебрежительно гыкал и нагло таращил бесстыжие зелёные глазищи.

Она поменяла тактику: молча стояла на тропинке, поправляя повязанную на голову косынку, и ждала, когда мальчишке надоест приплясывать, скалиться и недвусмысленно хвататься за мотню широких штанов, украшенных цепочками, заклёпками, ремешками и прочей модной ерундовиной.

Толян ещё минут пять гарцевал перед ней, изображая неутолимую страсть и, наконец, удалялся, покачивая по-взрослому широкими плечами и распевая свою любимую частушку: «Моя милка, что кобылка, только разница одна: на кобылке люди ездят, а на милке только я!».

Ника мысленно добавила к деревенским неприятностям (кроме мух и комаров) несовершеннолетнего ухажёра. А так, всё хорошо, прекрасная маркиза, всё хорошо, всё хорошо.

Вдоволь нагулявшись и оголодав, она возвращалась домой, быстро привыкнув называть так крохотную густо побеленную комнатку. Тишина, прохлада, пышные шапки белых пионов в керамическом кувшине на столе, старинная никелированная кровать с панцирной сеткой и горкой подушек, зеркало в чёрных пятнышках отслоившейся амальгамы и полосатая тряпичная дорожка на полу. Во всём этом было то остановленное время, в котором так нуждалась Ника в своей новой жизни.

Дни медленно двигались к светлым вечерам и коротким ночам. На столе появилась мелкая бело-розовая одуряюще душистая земляника. Хозяйка заговорила о приближающемся дне Ивана Купалы.

И Ника решила, что пора заканчивать затянувшуюся деревенскую пьесу и задвинуть запылившиеся крылья театрального занавеса. Ночь на Ивана Купалу вполне подходила для завершающего шага.

Записку она оставила на столе, прижав кувшином, в котором пионы сменили улыбчивые ромашки. Рядом положила паспорт и портмоне с деньгами, необходимыми для незатейливых сельских похорон.

Последний раз посмотрела в веснушчатое зеркало и быстро отвела глаза, чтобы не видеть запавших щёк и обветренных губ. «Та ещё красотка! И что Толян во мне нашёл?» — подумала она и кривовато улыбнулась. Привычно, уже не глядя в зеркало, повязала на голову шёлковую косынку.

Песчаная тропинка, ведущая к морю, тускло светилась в свете луны и всё длилась и длилась, пока не слилась с лунной дорожкой на море.

Береговой песок и морская вода ещё хранили дневное тепло.

Ника глубоко вздохнула и шагнула вперёд. Волна мягко ударила в коленки, щекотно коснулась живота. Мокрое платье облепило тело. Она не умела плавать, и это облегчало задуманное.

Песчаная тропинка, ведущая к морю, тускло светилась в свете луны и всё длилась и длилась, пока не слилась с лунной дорожкой на море.

Благосклонное к неумехам, море долго не предоставляло Нике эту возможность, при каждом следующем шаге подталкивая ей под ноги то плотный песок, то грядку гальки, но вдруг, словно почувствовав её решимость, резко увело дно вниз. Очутившись внезапно без опоры под ногами, Ника забарахталась, с трудом подавляя крик о помощи. Инстинкт жизни был силён даже в измученном болезнью теле.

Она окунулась с головой, всплыла и снова ушла под воду, хлынувшую в открытый для так и не прозвучавшего крика рот. Ника не сразу поняла, что за сила потащила её вверх. Кто-то тянул её, вцепившись в косынку, но шёлковая ткань сползла, и пальцы спасателя заскользили по безволосой голове. Ника забилась, пытаясь вернуться в глубину.

— Дура! — услышала она знакомый голос. — Топиться вздумала! Не дёргайся, оба утонем. Да перебирай ногами, мелко уже.

Потом Ника сидела на песке и смотрела на Толяна. Она ещё мало что соображала, но слушала его рокочущий басок, как ангельское пение.

А Толян костерил её на все лады. Когда поток гневных слов иссяк, Ника спросила, пришмыгивая воспалившимся от солёной воды носом:

— Ты как здесь оказался?
— Купаться шёл. А что, нельзя?
— Зачем ты меня спас?
— А что, не надо было?
— Что сделано, то сделано, — Ника встала, её шатнуло. — Спасибо, Толян.

Уже подходили к деревне, когда Толян ускорил шаги и перегородил Нике дорогу.

— Больше топиться не будешь?
— Нет, — Ника улыбнулась.
— А что другое будешь? — насторожился Толян.
— Пожалуй, не буду.
— Ты смотри, а то я в другой раз не успею, — Толян засопел и ковырнул землю носком кроссовки.
— Балда ты, Толян, — сказала Ника.

И это прозвучало удивительно нежно.

Петухи не перекрикивали друг друга. Когда замолкал один, вступал другой, зацепившись за последнее «ку». Словно звуковое кружево вывязывали.

Остаток этой короткой, как воробьиный клюв, июньской ночи Ника проспала младенчески спокойным сном. Утром, слушая петушиное пение, волной перекатывающееся от одного деревенского двора к другому, неожиданно заметила удивительную его слаженность. Петухи не перекрикивали друг друга. Когда замолкал один, вступал другой, зацепившись за последнее «ку». Словно звуковое кружево вывязывали.

Ночное происшествие отступило и растаяло, как морок.

— Не будем о грустном, — сказала Ника огромному чёрно-бронзовому индюку, подходившему к ней с явно хулиганскими намерениями. И добавила: — Никогда не поздно начать новую жизнь.

Индюк задумчиво курлыкнул, выпустил алую соплю и сменил направление движения.



 
 

Что не так с этим комментарием ?

Оффтопик

Нецензурная брань или оскорбления

Спам или реклама

Ссылка на другой ресурс

Дубликат

Другое (укажите ниже)

OK
Информация о комментарии отправлена модератору