На главную
 
 
 

Лебедяй
Автор: Bohemienne / 28.06.2010

Лебедяй— А у нас будет новенькая. По-о-олная деревня!

Наташка бросает сумку на стол и оглядывается со страхом — наш класрук-физик Семен Георгиевич терпеть не может, когда в кабинете шумят, двигают стулья и все такое. Но новость того стоит — в наш удивительно устоявшийся, «сбитый» класс новый ученик приходит впервые.

— Деревня? — Сашка Кургин поднимает бровь. — Симпотная хоть?
— Деревня и есть деревня.

Наташке хорошо рассуждать о красоте, у нее самой личико — как у куклы, правда, куклы злой. И даже нелепая школьная форма — мешковатые синие пиджаки и юбки — на ней выглядит лучше, чем на других, ибо ее мама работает в «Бухаресте», где случаются дефицитные блузки.

— Блин, Кургин, Майка услышит про девок — задаст тебе.

Ленка Сигайкина морщит нос, раскладывая на парте пенал и тетрадочки, заботливо поправляет стул для Майи Бунчак. Ленка — верный оруженосец Майи, лидера, комсорга, совести и, как сейчас сказали бы, секс-символа нашего класса. Майя идет на медаль, и ей уже два года не ставят плохих оценок. Она жила с родителями во Франции, говорит, что питаться в школьной столовой — моветон, а поступать надо в институт стран Азии и Африки.

Она жила с родителями во Франции, говорит, что питаться в школьной столовой — моветон, а поступать надо в институт стран Азии и Африки.

Семен Георгиевич, шаркая, входит в класс; звонок, откашлявшись, сообщает о начале урока; за полураскрытой дверью маячит чья-то фигурка.

— Ребята, у нас новенькая. Прошу любить и жаловать — Людмила Лебедева.

Она чем-то похожа на лори — забавную зверюшку, про которую недавно рассказывал по телику Дроздов. Невысокая, с жидкими белокурыми волосами и огромными, наполненными вселенской скорбью и страхом глазами, новенькая стоит у двери, теребя в руках нелепую сумку из кожзама с надписью «ВАЗ».

Кто-то шелестит с «галерки»:
— Гля, сумка модная…

Наташка прыскает; в это время новенькая отлетает от двери, снесенная могучим ураганом по имени Майя.

— Семенгеоргич, простите! Я так спешила!

Семен Георгиевич тает от Майиной улыбки и кивает согласно — проходи, ничего страшного. Майя оборачивается:
— А это что за чучело?
— Бунчак!

Семен Георгиевич качает головой, но мы захлебываемся в приступе безумного хохота — Королева пошутила! Новенькая бледнеет, краснеет; два озерца грозят выплеснуться наружу, но повисают над ресницами.

— Прекратить, 10 «б»!

Багровый Семен Георгиевич стучит ладонью по кафедре. Дверь открывается, и в класс заглядывает большая, мягкая женщина. Ее лицо — рыхлое, в добрых морщинках — пополам раскроено робкой улыбкой: губы растянуты вымучено, глаза сочатся страхом:
— Ребята… Я… Мама я Люсина. Пелагея Тихоновна. Что сказать-то хочу. Вы… эта… Люсю-то мою не забижайте. Она у меня тихая, деревенская, куда ей до вас.

Люся опускает голову, теребит маму за руку просительно — мол, не надо, уйди.

Но Пелагея Тихоновна уже полностью протиснулась в двери — рыхлая, похожая на ром-бабу и пахнущая так же. Оправляя рукой тонкий платок, сползающий с русых с сединой волос, она захлебывается:
— Мы ж в деревне жили-то. В пгт, точнее-то. А как мама-то моя, царствие небесное, померла, мы с Петром Иванычем подумали — а что нам в пгт сидеть, нешто Люся наша тута учиться пойдет на кондитера? Я сама-то в столовке работала, на Узловой. Люсин папка шофером тута устроился, а я на Бабаевскую фабрику тяперь иду, вот.

— А у Люси-то жаних есть! Он прапорщик уже! Служить тута, в Москве. Хороший парень-то, нам с отцом нравится. Я Люсе приданое собираю...

Люся настоятельно теребит маму: хватит!

— У Петра-то моего тетка тута, в Москве. Болеет, бедная. Мы за ней приехали присматривать. Дом-то не продали, а вот курей соседям отдали, корову за полцены. Верно же решили-то?

Она смотрит на нас открыто, ясно, как на друзей. А мы давимся от хохота — над ее речью, кажущейся ущербностью и собственным осознанием богоизбранности — мы же городские! Только Майка кривит губы:
— Конечно, верно. Мы Люсю вашу не обидим. Действительно, чего ей в деревне? Тут и кино, и Кремль, и молодые люди.

Класс подобострастно хихикает. По щекам Люси бегут блестящие дорожки. Но Пелагея Тихоновна радостно кивает — она не слышит в Майкином голосе издевки.

— А у Люси-то жаних есть! Он прапорщик уже! Служить тута, в Москве. Хороший парень-то, нам с отцом нравится. Я Люсе приданое собираю — одного постельного белья ужо комплектов десять!

Мы умираем… Приданое, жаних-прапорщик! Все это для нас — картины жизни незнакомой, непонятной, нелепой и смешной.

— Уважаемая мама, прошу Вас! — Семен Георгиевич «просыпается». Пелагея Тихоновна хватается за сердце:
— Ох, простите меня, дуру старую, Григон Сегорич! Ой, не, Семгон Гримоныч! Ой, Господи спаси, я от волнения… Ухожу, ухожу! Тока вот еще… просьба. Мы Люсеньке глаза охперировали, можно ей к доске поближе сидеть? У нее ж… эта… эрекция глазного дна!
— Что-о-о? — Семен Григорьевич роняет очки. — Эрозия, может быть?

Давно мы так не веселились! Люся усаживается на первую парту, но остановить наше веселье невозможно — урок сорван. Постепенно из чудовищной какофонии рождается и прилипает к новенькой, точно березовый лист к распаренному телу, кличка — Лебедяй. Почему Лебедяй? Да просто.

… Тихая, безответная, Лебедяй год была объектом издевательств и насмешек, но выносила все стоически.

— Лебедяй! — кричит ей с утра Кургин.
Она оборачивается:
— Что?
— Пошла в ж..!
Смех рвет легкие. Лебедяй отворачивается, сидит молча.

И такая грозная сила слышится вдруг в ее голосе, что мы испуганно замолкаем. А Лебедяй вновь отворачивается от нас, не принявших ее, и молчит.

А ближе к весне главной темой стал выпускной.
— Лебедяй, а ты в чем на бал-то пойдешь? — елейно спрашивает Майя.
Люся молчит.

— У тебя в приданом-то платье-то ужо прихотовлено?

Майя точно копирует легкий говорок Пелагеи Тихоновны, мы хихикаем.
Лебедяй молчит.

— Мне вот платье купили. Длинное, зашибись. А ты чо наденешь, спрашиваю? Халат мамкин?

В глазах Лебедяй плещет вдруг пламя. Она тихо чеканит:
— Не трогай мою маму.

Майя вспыхивает:
— Это ты — мне? Надо больно. Я если бы и хотела ее потрогать, не смогла бы — больно необъятная. Молчи, деревня.
— Не трогай, я сказала, мою маму.

И такая грозная сила слышится вдруг в ее голосе, что мы испуганно замолкаем. А Лебедяй вновь отворачивается от нас, не принявших ее, и молчит.

… В апреле Ленка Сигайкина с мамой зашли как-то в наш универмаг — единственный на все разрастающееся Чертаново. В отделе тканей случился неслыханный ажиотаж: завезли польский тюль — такой «не-нашенский», дивно красивый, белоснежный, с редко разбросанными по нему спелыми вишнями. Его мигом расхватали. Но за последние несколько метров чудесной ткани буквально дрались две женщины — невысокая худышка и добротная Пелагея Тихоновна! Отпихивая конкурентку от прилавка, за которым замерла изумленная продавщица с деревянным «метром», Пелагея Тихоновна причитала, обливаясь слезами:
— Отдай мне тюлю эту, дамочка, Христом-богом прошу!

Наконец, худосочная конкурентка отступила, и Пелагея Тихоновна швырнула добычу — «тюлю» — на стол — вот!

Обернувшись к «зрителям», она улыбнулась жалкой, тревожной улыбкой:
— Вы простите меня, добрые люди. Мне… эта… для дочки надо… У нее…

Ленка с мамой расслышали, что там такое у дочки, но на следующий день Сигайкина разнесла по школе эту историю, и Лебедяй «канали» до бесконечности — мол, мать-то у тебя — чемпион по боксу! Бледная Лебедяй молчала. И лишь когда Сашка Кургин спросил у нее с издевательской улыбкой — а тебе на что шторы-то, тоже в приданое? — она обожгла его странным, глубоким взглядом и, залившись слезами, выскочила из класса. Кургин смутился, что рассмешило нас невероятно, но смех вскоре замер: не будучи особо чуткими, мы не могли не ощутить, как между ними мелькнуло нечто особое. И только Майя, побледнев, прошипела:
— Ты, Кургин, еще раз на Лебедяй ТАК посмотришь, я вас обоих убью, понял?

Придя в себя, мы начали теребить ее, щупать, хватать — пытаясь понять, она это все же или нет. Но она вдруг сделала шаг вперед…

…Мое скромное выпускное платье сшила соседка. Майка была, как и обещала, в платье до пола. Наташа утопала в кудрявом белом платье из тончайшего кружева… Из ребят же «самым-самым» был, конечно, красавец Кургин — в серо-серебристом костюме он напоминал молодого Алена Делона.

…Она вошла в зал последней. Высоко взбитые волосы украшала изящная диадемка. Слегка подкрашенные глаза, огромные, как море, играли всеми оттенками синего. А платье! Шикарное, с ажурными лифом и летящей юбкой из белого атласа, оно было просто сказочным! Особенно потому, что сверху атлас укрывала тончайшая гипюрообразная ткань с редко разбросанными вишнями…

— Лебедяй?..

Придя в себя, мы начали теребить ее, щупать, хватать — пытаясь понять, она это все же или нет. Но она вдруг сделала шаг вперед…

Мы глазам не могли поверить — Кургин пригласил ее на вальс. Замерев в нежном кольце его рук, она полетела по залу, преисполненная такой грации, такого изящества, что никто из нас так и не осмелился вступить в круг и испортить ИХ ВАЛЬС. Они смотрели друг на друга, не отрываясь…

А когда на смену вальсу пришел сладкоголосый «Модерн Токинг», Лебедяй вдруг исчезла. И мы шептались по углам, что выпускной сорван — Кургин места себе не находит, а Майка ревет в туалете, размазывая по лицу дорогущую французскую косметику.

Потом кто-то узнал, что сразу после выпускного Лебедевы уехали обратно в деревню: как только приютившая их тетка умерла, точно тараканы из щелей повылезали откуда-то ее столичные родственники и выдавили «пришельцев» восвояси.

…Жизнь разметала нас в разные стороны. Спустя годы редкие известия о бывших одноклассниках обжигали меня волной воспоминаний. Сигайкина трижды выходила замуж и ныне опять развелась. Наташка разбилась на машине где-то в Черногории — говорят, любила гонять, напившись. Майка сразу после выпускного рассталась с Кургиным, закончила ИСАА, вышла замуж за «шишки» из МИДа; они состоятельны, но несчастливы, ибо бездетны. Я — влюблялась сто раз, затем полюбила по-настоящему, родила двоих детей и похоронила карьеру.

А пару лет назад мне показалось, что я увидела Лебедяй по телевизору: ее показывали как призера какого-то международного конкурса кондитеров. Я нашла-таки ее в «Одноклассниках» и получила в ответ письмо, что все у нее хорошо, трое детей, муж уже полковник. А через день пришло дополнение. «Мамы нет уже. Она ради меня на все была готова… Еще, Оль, прошу — если встретишь Кургина, передай, что я всю жизнь его любила. И больше никогда ни с кем не танцевала…»

Я нашла Сашку Кургина. Он спился и не сразу узнал меня. Услышав про Лебедяй, он заплакал.
И попросил… сотню на опохмел.

 



 
 

Что не так с этим комментарием ?

Оффтопик

Нецензурная брань или оскорбления

Спам или реклама

Ссылка на другой ресурс

Дубликат

Другое (укажите ниже)

OK
Информация о комментарии отправлена модератору