На главную
 
 
 

А ведь именно обувь делает женщину - женщиной
Автор: Умка / 21.10.2008

А ведь именно обувь делает женщину - женщиной- Знаешь, это как туфли... Если они не твои, или плохие, или старые, в общем, не те... Не те, которые ты хотела, о которых мечтала с детства, представляла, какими красивыми и удобными они будут, как идеально будут сидеть на твоих аккуратненьких ножках и гармонировать со всем остальным: платьем, прической, макияжем... Тогда уж все и складывается не так: каблук ломается в самый неподходящий момент, ты падаешь, новое платье рвется, ломается ноготь, размазывается помада...

Вот так и в жизни. А туфли - любовь.

...А знаешь, я ведь любила его, безумно любила, так... что когда он ушел, я перестала жить. Да что я? Весь мир замер и, казалось, прекратил свое существование. Полгода я носила серые кофточки и прятала глаза, полгода молчала, полгода избегала друзей... И вот, когда надежду сменило отчаяние, а веру - апатия, и только любовь иногда приходила во снах - он вернулся. Тихонько обнял меня, я вздрогнула, хрусталик жидкой боли выпал из моего глаза и разбился о его грудь. Что было в ней? Кто знает? Возможно, горячее, пылкое, любящее сердце, в котором застрял огромный, острый осколок обиды; усталость, похожая на пыль дорог; беспокойство, будившее его каждую ночь; а может быть... пустота? Кто теперь разберет? Ведь столько времени прошло.

...А тогда я ловила губами воздух, стараясь запомнить его запах, потому что понимала - это ненадолго, и уж точно - не навсегда. Будто первый раз прибили сломавшийся каблук, и туфли выглядели как новенькие, но все прекрасно понимали, что я уже никогда не смогу в них танцевать. Но ведь это были любимые туфли, самые дорогие, самые лучшие, самые красивые и удобные, и главное - мои! И ничего, что в их подошву, словно в меня саму, вбили первые гвозди, от которых уже на всю жизнь останется шрам.

А тогда я ловила губами воздух, стараясь запомнить его запах, потому что понимала - это ненадолго, и уж точно - не навсегда.

...Тогда я оступилась и в ужасе, ощутив всю тяжесть свободного падения, стала падать. Он подхватил меня за талию и стал кружить в такт музыке, тихонько нашептывая на ухо:

- Вальс устарел, говорит кое-кто смеясь,
Век усмотрел, в нем отсталость и старость,
Робок, не смел...

Ах, как же это было смело! - продолжала я самозабвенно врать, разыгрывая из себя умудренную опытом женщину... Так врать, как никогда не умела ранее, так врать, как только может старшая сестра.

Два огромных черных, обрамленных длинными ресницами, глаза смотрели на меня с интересом. Две сверкающие любопытством черные жемчужины, два зеркала, отражающих буйную ночь, два маленьких окна, в которых я тщетно пыталась разглядеть свою память, хранящую воспоминания о моей младшей сестренке. Кажется, все, что от нее осталось - эти два глаза, а вокруг был человек. И кто был этот человек, мне было очень сложно понять и принять.

А это был худенький сутулый мальчик девятнадцати лет с аккуратно выкрашенными в разные цвета короткими волосами и глазами моей сестры. Мальчик, который уже несколько лет не хотел соглашаться с природой и быть девочкой. Мальчик, перетягивающий эластичными бинтами свою красивую девичью грудь, отращивающий волосы на ногах и колющий себе мужские гормоны в мышцу левой ягодицы. Вот кем был этот человек, непрестанно втягивающий дым одной, сменяющей другую, сигареты, своими красивыми губами.

Я смотрела на струйку дыма, медленно превращающуюся в кольца, и думала, что уже никогда, наверное, не переживу тех событий, которых когда-то ждала. Не услышу трепетных историй о первых поцелуях, не стану сватьей или подружкой невесты на ее свадьбе, не возьму в роддоме на руки ее ребенка... У меня перед глазами стояла высокая стройная девушка в коротком зеленом платье с длинными развивающимися до бедер черными кудрями и держала в руках стопку бумаги для принтера, на которой какой-то интернетный дядечка четко и подробно описывал, как чувствуют себя трансвеститы и транссексуалы. Как сложно им «выйти из шкафа» и как тщательно они маскируются перед прыжком к своей свободе.

Ах, как же это было смело! - продолжала я самозабвенно врать, разыгрывая из себя умудренную опытом женщину...

- Так вот, я тогда оступилась, потому что сломался каблук...

Ну, разве могла я сказать, глядя в эти глаза, что оступилась я вовсе не тогда, а намного позже, когда, брошенная и преданная, бежала за ним и просила не уходить. Что сломался вовсе не каблук, а мое сердце, которое щелкнуло и остановилось, кажется, уже навсегда? Не могла. Я что-то искала, я пыталась разжечь своими томными, романтичными, девичьими рассказами последнюю искорку женственности, которая умирала уже и во мне самой.

- А как все началось? - вдруг тихо спросили меня беспрестанно курящие красивые губы. Я тоже закурила и задумалась.

Я тогда жила в кибуце, вернее снимала домик на территории кибуцной школы, в которой уже давно никто не учился и тем более не жил, в окружающих ее жилых помещениях. Это был рай на земле. Вокруг нашего маленького домика всегда цвели цветы, они сменяли друг друга примерно раз в десять дней. Что интересно, за ними никто давно не ухаживал, они просто росли, чудным образом постоянно создавая палитру красок под нашими окнами. Во дворе иногда, развернув веером хвост, гулял сбежавший из местного заброшенного зооуголка павлин. Рядом стадион и бассейн, а вокруг множество причудливых фигурок, рисунков и беседок - наследие выпускников этой заброшенной школы. Но главным достоинством этого «заповедника счастья» была тишина, днем и ночью.

В ту ночь громкий телефонный звонок прорвал шелковый покров окутывающей нас тишины.

- Мы в больнице, скорее приезжай, она никого не хочет слушать... Может, ты... - повторял, как заклинание, срывающийся мамин голос.

И я неслась по трассе на скорости сто двадцать, больше просто не тянула старенькая «пежо», надрываясь при каждом новом надавливании на педаль газа. Из обрывчатых телефонных объяснений я постаралась сложить картинку: моя тринадцатилетняя сестренка влюбилась в девочку, ее отвергли, она забралась на крышу школы и пыталась спрыгнуть.

«Ты все еще веришь в любовь, фильмами добрыми бредишь, ты все еще веришь в любовь... Младшая моя...» - распевал у меня где-то чуть выше виска рыжий «Иванушка International».

- Мы в больнице, скорее приезжай, она никого не хочет слушать... Может, ты... - повторял, как заклинание, срывающийся мамин голос.

Мы долго говорили по душам, о том, что все еще впереди: и любовь, и признание, о сложностях однополой любви, о непонимании и неприятии других людей, о трудностях в дальнейшей жизни: в карьере, в общении. Обо всем и ни о чем. Потому что ровно через год она пришла ко мне с кипой бумажек с историей о трансвеститах и транссексуалах и сообщила мне, что это и ее история тоже. Зеленое короткое платье сменили широкие клетчатые рубахи, такие, как в детстве, в пору любви к аргентинским сериалам; босоножки на каблуках - огромные кроссовки в стиле uniseх.

- Так как все началось?
- Он прислал мне письмо о четырех видах любви: снизу - мальчишка под окнами поет серенаду, сверху - мальчишка с крыши спускает на веревочке букет цветов, сзади - мальчишка дергает за косички и не дает проходу и спереди - когда смотришь друг другу в глаза и понимаешь, что впереди еще целая жизнь за одной партой, рядом с этой девчонкой. А еще я в тот день попала под ливень. Я тогда продрогла, съежилась от жуткого холода и поняла, что без него уже не будет тепло...

Почему-то вспомнилась обворожительная Верочка из моего любимого «Служебного романа» в исполнении бесподобной Лии Ахеджаковой: «Вся съежилась, скукожилась и пошла... А ведь именно обувь делает женщину – женщиной».

Вот так и в жизни. А туфли - любовь.

 



 
 

Что не так с этим комментарием ?

Оффтопик

Нецензурная брань или оскорбления

Спам или реклама

Ссылка на другой ресурс

Дубликат

Другое (укажите ниже)

OK
Информация о комментарии отправлена модератору